Подарком Ортенс было новое издание “Дневника незначительного лица”[97]. В те дни нам необходим был хоть какой-нибудь повод посмеяться, пусть и над нравами ушедшего викторианского века. О, конечно, был еще и У. В. Джейкобс[98], был и П. Г. Вудхауз[99], но их юмор был слишком тонким, с несколько извиняющимися нотками, как бы защищающимся от обвинений в эскапизме.
— Ты, наверное, с голоду умираешь, — заметил отец. Я покачал головой, не решаясь заговорить. — Может быть, дать ему кусок холодного окорока? — обратился он к матери. Я решительно замотал головой. Мать окинула меня оценивающим взглядом своих печальных карих глаз. Женщина, она замечала куда больше, чем отец. Мне бы хотелось сохранить в памяти ее образ, но все, что я запомнил, напоминает снимок из журнала мод того времени — длинное коричневое платье с низкой талией без всяких намеков на фривольность (в те времена, когда именно фривольность была позарез необходима, а не страшное безразличие политиков и военных); нить жемчуга, доставшаяся ей от тетки Шарлотты, мягкие седеющие каштановые волосы убранные в высокую прическу.
— Мне кажется, ты несчастлив там, в Лондоне, — сказала она. — Выглядишь худым и усталым. Тебе ведь не нужно быть в Лондоне, чтобы писать. Когда ты работал в газете в Гастингсе, ты выглядел куда лучше. По крайней мере, ночевал дома и был всегда накормлен. — Мне нужно быть в гуще литературной жизни, — ответил я. Это было, конечно, неправдой. Я хотел бы в ней быть, но не был.
— Мы, конечно, очень тобой гордимся и все такое, — качая головой, заметил отец, — но ведь это — не профессия. Мы с матерью долго обсуждали это.
— Брось, папа, — ответил я, — никакой университетский диплом или лицензия не делают человека писателем, но это ничуть не менее почтенная профессия, чем удаление зубов.
— Кстати, как твои зубы?
— Прекрасно, — ответил я, показывая ему зубы. — Мама, ты ведь не станешь чернить Флобера, Бальзака и Гюго? Я хочу стать таким, как они.
— Я не читаю романов, — ответила она. — Твой я, естественно, прочла, но это — другое. Тот, самый первый твой. Миссис Хэнсон взяла его в местной библиотеке и была очень груба со мной, прочтя его. Разумеется, она считает, что раз я — француженка, то и тебя воспитала безнравственным.
— Сестра Агнес, — юным и смелым голосом добавила Ортенс, — сказала, что все это очень ненатурально и явно написано очень молодым человеком. Она заявила, что не верит этому.
— Сестра Агнес, — заметил я, — очень проницательный критик.
— О да, она всегда критикует.
— Ты выглядишь extenue[100], Кеннет, — сказала мать. — Я приготовлю всем какао и потом мы ляжем спать. Твоя комната всегда готова, я приготовлю тебе грелку. Завтра поговорим, у нас будет целый день.
— И послезавтра, и послепослезавтра, — добавила Ортенс. — Как здорово, что ты приехал.
Ортенс обещала в скором времени стать красавицей с волосами цвета меда, как сказал бы Йейтс[101]. У нее было легкое косоглазие и прямой французский нос. Затем она добавила:
— Heimat[102]. Чудное слово.
У родителей это слово вызвало смущенный вздох.
— Если б ты дома не говорила по-немецки, Ортенс, я чувствовала бы себя намного лучше, — сказала мать.
— Ну вот, вы прямо как все другие родители, — ответила Ортенс. — Сестра Гертруда говорит, что взваливать вину за войну на немецкий язык столь же глупо, сколь винить немецкую колбасу. Нас трое в классе, кто все еще берет уроки немецкого. И мы сейчас читаем книгу Германа Гессе, он пацифист и живет в Швейцарии или где-то еще. Что в этом плохого?
— Генри Джеймс даже перестал выгуливать свою таксу, — заметил я. — Даже королевская семья сменила фамилию[103]. Это так глупо.
— Если бы ты был французом… — начала мать.
— Я — наполовину француз.
— Да, вспомнил, — вставил отец. — Коль уж речь зашла о мистере Джеймсе. Тебе кое-что пришло из Рай. — Он надел пенсне и вышел.
— Какао. И грелка, — сказала мать и тоже вышла.
Ортенс улыбнулась мне лучезарной девичьей улыбкой. Это было безумием, но единственной девушкой, к которой меня влекло, была Ортенс.
Моя способность любить упиралась в грозные моисеевы эдикты.
— Ты обещаешь стать стройной, — я сделал ей смешной комплимент, — только не позволяй им раскармливать себя, чтоб не стать похожей на крепко сбитых девчат из гражданского ополчения или хоккейной команды.
Она покраснела. — Извини, — добавил я.
Она еще больше покраснела и смущенно спросила. — У тебя есть роман в Лондоне?
— Мне хватает работы, — ответил я. — Вот и все. Романы мне не по средствам. Романы ведь начинаются за ужином с вином и со свечами и продолжаются в просторных апартаментах. А у меня — единственная комната, в которой пахнет пищей, приготовленной тут же, на газовой плите.
Она приложила палец к губам; я моргнул, смахнув слезу; вернулся отец с письмом.
— Они разбирались в его бумагах, — сказал он, — и обнаружили множество писем, которые он не успел отослать. Вот оно.
