Это было письмо в типичной манере покойного Генри Джеймса, кавалера ордена “За заслуги”, изобилующее перифразами. Он вынес свое окончательное суждение о британском романе (после натурализации в 1915 году он сделался великим, хотя и ретроспективным светилом британской литературы) в двух статьях, опубликованных в литературном приложении “Таймс”. Я ответил на них робким протестом в литературной колонке “Иллюстрированных Лондонских новостей”, подменяя заболевшего штатного колумниста: я нашел слабые места как в его изобразительном даре, так и в его суждениях. Он одобрительно отзывался о мастерстве Комптона Маккензи[104] и Хью Уолпола[105] и обвинял Д. Г. Лоуренса[106] в том, что тот посвятил свое творчество грязному телесному низу. Он заметил у Уолпола повторяющуюся метафору апельсина, но не только не осудил, а похвалил его за это. Великому стилисту такое не должно прощаться. Он ответил мне, но не успел отправить письма или будучи, наверное, увлечен своими наполеоновскими фантазиями, забыл про него. Ну, вот оно — дорогой юный друг и так далее. Я пристыженно склоняю голову после вашего столь явного упрека (голова, увы, клонится к земле естественным, слишком естественным образом, правда, по причинам физиологического порядка, присущим преклонному возрасту и неизбежному телесному упадку) но скажу лишь в слабой попытке найти смягчающие обстоятельства, что запросы, предъявляемые неистовыми редакторами… и так далее, и так далее.
Мать принесла какао.
Возвращение домой на рождество было ошибкой. Для значительной части мира этот праздник стал сентиментально-языческим, и слезы по поводу рождения Христа прекрасно уживались с яростной ненавистью к гуннам. Для меня же и для моей семьи этот праздник означал рождение искупителя, и на мне лежало невыносимое бремя хранить втайне собственное решение не верить более в рождение искупителя. Кругом бродили христославы певшие “Приидите, о верные!”, для них эти слова были средством заработать несколько медяков на зимнее обмундирование для наших храбрых ребят, быть зазванными в дом на чашку горячего эгг-нога с куском сладкого пирога. А мне они служили постоянным напоминанием моего добровольного, но неизбежного исключения из мира верующих.
В канун рождества мать сказала. — Сегодня вечером мы отправимся поездом в Сент-Леонард[107] и пойдем исповедаться. Отец закончит прием рано. А завтра утром мы все вместе пойдем к причастию.
— А нельзя ли нам остаться в Сент-Леонард и пойти в кинема, а потом ко всенощной? — спросила Ортенс. Кинема. Вероятно, монахини-наставницы в ее школе отличались педантизмом.
— Поезда ходить не будут, — возразила мать. — Нет. Мы пойдем к самой ранней мессе завтра. А потом вернемся домой к праздничному завтраку, после чего зажарим в духовке индейку.
Сердце у меня обрывалось, слушая все это. И я предвижу, что вы, мои читатели, сейчас вздохнете, но совсем по иной причине. Мы, кажется, вторгаемся в вотчину Грэма Грина[108], не так ли? Или, коль уж речь зашла о предательстве собственной матери, в вотчину Джеймса Джойса (“Портрет художника в юности” впервые увидел свет именно в тот год, был мало кем понят, но Г. Дж. Уэллс похвалил его, назвав его свифтовским). Какие-то вещи предшествуют литературе, смею вам напомнить. Литература их не создает. Литература их описывает постольку, поскольку они существуют. Грэм Грин придумал свой собственный вид католицизма, который трудно было объяснить католикам в 1916 году.
— Я не пойду к исповеди, — ответил я.
— Нет грехов на душе? — шутливо спросила моя сестра. — Грешный Лондон ее не запятнал?
— Когда ты в последний раз был на исповеди? — спросила мать.
— Я мог бы ответить, мать, что это — личное дело, меня и моей души, — мягко улыбнувшись, ответил я. — Но, на самом деле я был на Фарм-стрит всего несколько дней тому назад.
— Ну, если ты полагаешь, что благодать все еще пребывает в тебе…
— Я останусь дома писать рецензию. — Это должна была быть длинная рецензия на недавний шедевр Идена Филлпоттса[109], автора, которого многие в то время считали значительным, в особенности — Арнольд Беннетт[110], назвавший его “мастером длинных предложений”.
— Но ведь погода очень хорошая, мы могли бы немного прогуляться вдоль моря.
— Мне необходимо платить за квартиру, мама, а заплатить мне обещали только по получении статьи.
— Ну что ж, хорошо.
Я сел возле камина и начал писать черновик статьи карандашом в блокноте на колене, жуя финики и прихлебывая шерри. У отца в доме всего было вдоволь.
