Я долго не мог уснуть той ночью, все время мучительно думая о том, что же делать. Если я больше не верил, тогда причастие у меня на языке будет, всего лишь, кусочком хлеба, но вся семья будет рада тому, что все причастились на рождество. Но я знал, что облатка — не просто кусочек хлеба, я не мог относиться к этому цинично. Кощунственное причастие — ужасная фраза. Утром я быстро помолился Богу моих желез: помоги моему неверию. Неверие не приходит сразу, я знаю, но, пожалуйста, сократи сроки. Я услышал, как семья зашевелилась. На улице еще было темно, и на лестнице горел свет. Вошел отец с намыленными щеками.
— Поезд отправляется через полчаса, сынок.
Бог моих желез не замедлил с ответом.
— Ты неважно выглядишь, — заметил отец.
Я включил ночник. В свете его, я уверен, моя бледность и запавшие глаза, были особенно заметны.
— Я неважно чувствую себя, — ответил я. — Я, мне кажется, не смогу… что-то с животом неладно. Отвык от хорошей пищи.
Вошла мать, уже одетая и надушенная. — Тебе нездоровится? Тебе, наверное, не следовало есть так много рыбного пирога, — она произнесла название этого блюда с некоторой насмешкой над изделием варварской кухни, приготовленным только из уважения к вкусам отца и только по случаю кануна рождества.
— Я пойду завтра. Завтра ведь день первомученика Стефана[111].
— Если тебе станет лучше, ты можешь пойти к последней мессе сегодня. Да, и завтра хорошо бы, на первомученика Этьена. Мы пойдем вместе. — Вошла Ортенс, лучась энергией и празднично сияя.
— Счастливого рождества. Я, почему-то, знала, что ты с нами не пойдешь. А все Лондон виноват. Сестра Гертруда называет его Gottlose Stadt[112].
— Наверное, кайзер Билл называет его также, — предостерег ее отец, застегивая булавкой жесткий воротничок.
— Прошу тебя, дитя мое. Никаких немецких слов. Тем более, в такой день.
— Entschuldige. Je demande bien ton pardon[113]. Ну что же, пусть остается и гниет в грехе. Пойдемте, мы опоздаем на поезд.
Они ушли, а я лежал и гнил еще некоторое время, прислушиваясь к укоризненному скрипу дома и дожидаясь рассвета моего безбожного рождества. Я был ужасно голоден. Я оделся (включая жесткий воротничок и галстук, всегда в форме, даже при объяснении в неизреченной любви) и спустился в кухню, где плита еще не остыла. Я заварил себе чаю покрепче, приготовил гренки, открыл окно, чтобы выбросить крошки и проветрить кухню, затем зажег камин в столовой и гостиной. Потом положил под елку подарки — “Проницательность господина Бритлинга”[114] для отца, новое издание “Трое в лодке”[115] — для сестры; для матери — дань нашим храбрым союзникам, антология “La Belle France”, в которой содержалась пародия Бирбома[116] на Малларме[117], бестактная полемика Бернарда Шоу о грехах Франции, пастиш Дебюсси Сирила Скотта[118]. Это был явно неудачный подарок; мать будет расстроена до слез.
Я начистил много картошки. Вдруг раздался громкий звонок в дверь отцовского кабинета. Я открыл, у дверей стоял мужчина средних лет, по виду конюх, от него пахло овсом. Он страдал от сильной зубной боли и искал помощи отца.
— Он уехал в Сент-Леонард, в церковь.
— Это зачем же? Я тоже хочу наслаждаться рождественским ужином, как все. Нечестно.
Я проводил его в кабинет. Солдат на стене, в ужасе выпучив глаза, смотрел на пылающие Помпеи.
— За зубами нужен уход, — сказал я. — Нужно, чтобы зубы к рождеству были в порядке. — Я поискал гвоздичное масло, но найти его не смог. На инструментальном столике были аккуратно в ряд выложены сверкающие в свете дня щипцы.
— Сядьте в кресло, — приказал я ему. — Давайте посмотрим, что вас беспокоит.
— Послушайте, мне нужен дантист. Вы же не дантист.
— Ну, это как крещение, — ответил я. — В случае крайней необходимости каждый может это сделать. Откройте рот.
Он открыл, обдав меня ромовым и пивным перегаром. Больным зубом был премоляр. Я потрогал его пальцем, он шатался.
— Ой, больно как!
— Вы ведь обойдетесь без анестезии, верно? От нее ведь может затошнить.
— Что угодно, лишь бы боль ушла.
— Сквозь пламя, — сказал я, — к миру, прохладе и свету. — Я выбрал самые большие щипцы, откинул назад спинку кресла, раскрыл щипцы и ухватил ими больной зуб, крепко сжав его. От боли или из протеста он не закрывал рта. Я расшатал зуб, а потом выдернул его.
— Сплюньте, — сказал я. Он сплюнул, мыча от боли, зажав рот.
— Сполосните рот, — я протянул ему стакан холодной воды. — Вот так-то лучше. Лучше ведь стало, а? — Я показал ему совершенно сгнивший зуб зажатый в щипцах.
— Должен же быть закон, — проворчал он, когда снова обрел дар речи.
— Не ворчите. Я ведь с вас денег не беру. Считайте это рождественским подарком.
Он ушел, все еще кровоточа и ворча что-то про чертовых мясников. Я бросил зуб в печку и вымыл щипцы под кухонным краном. Пальцы мои тоже было запачканы кровью, но я ее сразу смывать не стал. Вот совершил доброе дело и заслужил за это награду. Если я и дальше буду совершать добрые дела в своей послехристианской жизни, ни на какие награды надеяться уже не придется.
