Я сидел возле Родни и думал. Как всегда, мысли рисовали сцены. Двое суровых мужчин в длинных пальто и котелках приходят с ордером. “Лучше если вы не будете сопротивляться сэр бессмысленно протестовать мы лишь бесстрастные слуги закона.” У одного из них дергалась в тике левая щека. Но если речь идет только о разводе, то пройдет еще много времени прежде, чем за гражданским процессом последует уголовный. Скандал. Интересно, что напишут в газетах? Пациенты в приемной отца читают газеты в ожидании своей очереди, замечают, что у отца слегка дрожат руки, глаза его стыдливо потуплены. “Нужно ли говорить мистер Туми как мы вам сочувствуем и жена моя просила передать вам ужасно кто бы мог подумать такое да вот этот болит когда ем сладкое”. Нет, заявление о разводе потребует представления доказательств, так это, кажется, называется. Я покрылся испариной, представляя, как я тайком бегу по трапу на паром с тяжелыми чемоданами, скрываясь в милосердном приморском тумане где-нибудь в Дувре или Фолкстоне. Когда в полдень зазвенел дверной звонок, я замер, не шевелясь. В дверь нетерпеливо стучались. Я сидел как замороженный. Не поможет, у них есть право взломать дверь. На ватных ногах я дошел до двери. Это был, конечно, доктор Чемберс в старомодной докторской одежде и сильно поношенном цилиндре.
— Он тут живет? — сурово спросил он, глядя на мечущегося в бреду Родни.
— Нет, — ответил я, покраснев, — он зашел в гости. Он прибыл вчера. Из Манчестера.
— Там свирепствует грипп. Новый штамм, очень тяжелый. Не нравится мне этот звук в его груди. А лицо кажется знакомым.
— Это — Родни Селкирк. Актер. Играет в моей пьесе.
— Не видел я ваших пьес. — Чувство вины росло. — Наверное, видел его в каких-то других спектаклях.
— Очень может быть. Что можно для него сделать?
— Мне придется найти ему койку.
— Вот его койка. — О Господи, ну и смех, мистер Туми превзошел самого себя, триста шестьдесят пятое веселое представление.
— Я имел в виду больничную койку в Лондонской клинике. И “скорую помощь”. Очевидно, он не может ходить.
— У него только одна нога. Потерял другую на Марне. Герой войны, видите ли.
— Ах, герой войны? — невеселый у него тон. — Возможна пневмония. Это ведь смертельно. Нужен тщательный уход. Но даже в этом случае, даже в этом… — Он покачал головой. У меня екнуло сердце; я вдруг с ужасом почувствовал зарождающуюся в душе радость предательского освобождения: Родни мертв, никакого развода, никакого суда. О, Иисусе: Родни мертв, Родни умер!
— Мне можно позвонить от вас?
— Телефон внизу у портье. Вы ведь это не всерьез, да?
— О чем вы?
— Ну, что это смертельно.
— Вот увидите, — громко сказал он уставив в меня пальцем, — это будет очень нерадостный мир, когда он наступит, если он вообще наступит. Будет страшная эпидемия, вот увидите. Вы и сами неважно выглядите.
Он повернулся и пошел к телефону.
Когда приехала “скорая помощь” забирать Родни, он был в бреду, меня не узнавал и не понимал, где находится.
“Вы что думаете, законы господни отменены в пользу, в пользу…”
Затем он вдруг вообразил, что играет короля Клавдия: “…По дряхлости едва ли он слыхал…”
…По дряхлости едва ли он слыхал… как же там дальше, подскажите, черт возьми.
— Родни, Родни…
Санитар, несший носилки, сокрушенно помотал седой головой. Водитель “скорой помощи” снес вниз сумку Родни, но я забыл отдать ему протез. Я сказал портье Бретту, что мне необходимо уехать на некоторое время, и дал ему пять фунтов, чтобы он упаковал мои книги и вещи в коробки и спрятал их в подвале. Я также написал записку домохозяину с просьбой о прекращении съема квартиры. Секретное военное задание, срочная командировка. Бог его знает, что случилось с протезом бедного Родни.
Я зарегистрировался в гостинице “Мармион” в Блумсбери под именем Генри М. Джеймс. Инициал “М” был выбран случайно, как я потом вспомнил, в честь таксы Макса. Я переговорил с Хумбертом Вольфом[146], поэтом и чиновником, и он помог мне получить визу в консульском отделе французского посольства. Война ведь, все еще, продолжалась, и поэтому только обреченные имели право на свободный въезд во Францию. Я мог сослаться на своего рода дело, требующее моего присутствия в Париже: британский фарс “Черт побери”, ставший вольной адаптацией моего французского фарса “Парлеву”, готовился к постановке в “Одеоне” с Андре Клоделем в главной роли, так что мое присутствие было бы обоснованным в целях защиты тех сцен оригинала, которые были мне дороги. Я получил визу без проблем и думал, не навестить ли бедного Родни в больнице, чтобы сообщить ему о моем предстоящем бегстве. Но, возможно, полиция уже поджидает меня у его койки. Я позвонил в больницу и узнал, что он очень плох.
