Эта фраза пробудила в нем такие эмоции, что он даже не смог ее окончить. Он дрожал, открывая и закрывая рот. Он даже поднял свою любимую таксу по кличке Макс и прижал ее к своей отнюдь не каменной груди, как будто хотел защитить ее от каменных объятий театра. Он помнил, это было ясно видно, как освистали его “Гая Домвилла”: когда он вышел на сцену по окончании премьеры, над ним начали смеяться, а он лишь молча стоял, открывая и закрывая рот, как сейчас. Прочь, прочь отсюда в уют романа, где можно спрятаться в извилистых лабиринтах стиля! Он был прав, я и сам себя теперь чувствовал выставленным в голом виде.
Музыкальная комедия называлась “Скажи это, Сесил!”, сюжет был очень глупый. Молодой человек по имени Сесил любит девушку по имени Сесилия, но никак не может набраться смелости, чтобы, наконец, признаться ей в любви. В августе 1914 он сказал девушке “I love you”, и тут же началась война. Во Франции он говорит девушке “Je t'aime”, и тут же деревню, в которой это происходит разносит вдребезги немецкими снарядами. Кто-то научил его, как объясниться в любви по-русски, но как только он произносит “я вас люблю”, в России начинается революция. Сесилии кажется, что она его любит, но она не уверена до тех пор пока не услышит от него недвусмысленного признания. Несмотря на возмущение патриотически настроенной публики он произносит “Ich liebe dich”[144], что приводит к разгрому Германии. Великое ликование, но он по-прежнему не решается произнести “I love you”. Вместе с хором он поет “Я хочу сказать”, и хор произносит заветные слова за него, но это не считается. Проблема решается с помощью ухищрения (я до сих пор краснею от стыда), а именно произнесения названий островов: Isle of Man, Isle of Wight, Isle of Capri, Isle of You[145]. Ну все, больше никаких несчастий не случается. В финальной репризе хор до этого певший “Скажи это, Сесил!” поет “Ты сказал это, Сесил!” Может ли читатель представить себе что-нибудь глупее этого? На протяжении всего периода работы над этим опусом меня преследовало видение каменного бюста Генри Джеймса с выражением сурового упрека на лице. Я окончил финальный хор 24 февраля:
Занавес. Стыд и срам, слюнотечение в ожидании гонорара.
В дверь постучали.
— Родни, дорогой мой. Вот так приятный сюрприз! — Мы поцеловались.
— Ангел мой, кажется, что мы не виделись целую вечность. — Он поставил на пол сумку.
— Но почему такой робкий стук?
— Ключей нет. Пропала куда-то вся связка прямо перед моей поездкой на север. Ну, неважно. Мне необходимо чего-нибудь выпить. Умираю от жажды.
Я налил ему виски, разбавив водой. Странно, но в те времена мы как-то обходились без холодильников. Он выпил и налил себе еще. Потом он сел на полосатый диванчик, смешно выставив искусственную ногу.
— Ужасный день у меня сегодня. Черт, культю натер.
— Отстегни ее, Родни. Мы ведь никуда не пойдем, верно? Я умудрился раздобыть кусок хорошей баранины. И каперсы. И совершенно изумительную цветную капусту. Славный обед сварганим. — Я с любовью смотрел на его ладную фигуру в сером костюме, на его до смешного безобразное лицо, загоревшее, как будто он приехал из летнего Блэкпула, а не из Манчестера.
— Как там все прошло?
— Все пошло черт знает как, начиная со вторника. Дорогая Мэйбл, ну знаешь, та, что играет миссис Хэшебай, получила телеграмму из военного министерства. Бедняжка, я ведь знал Фрэнка, чудесный был парень. Она стала храбриться, спектакль же должен продолжаться, но забыла свою роль, и прямо на сцене с ней сделалась истерика. Что в Манчестере известно сегодня, завтра же узнают в Лондоне. В общем, Шоу в Манчестере обшикали. И я тут совсем не причем, совсем. А ты что-то новое пишешь? Для меня?
Он заметил рукопись на столе.
— Там поют и пляшут. Пожалуйста, отстегни протез.
— Ты? пишешь песни и пляски? Ну, что ж, наверное, это неизбежно. Я ведь могу петь, ты знаешь, ангел мой. Но если я попробую сплясать на протезе, все рухнут со смеху. Нет, мне надо сыграть Клавдия у Бентинка. Господи, так пить хочется.
Я разбавил ему еще порцию виски.
— Весь продрог в поезде. Ночь, в поезде холодина. Знобит что-то. Пощупай голову.
— Горячая. Сядь поближе к огню, пропотеешь.
Он, конечно, был сильно простужен. К обеду он едва притронулся. Я уложил его в постель с грелкой, дав ему стаканчик грога. Я лег рядом с ним. Он метался, бормоча реплики капитана Шотовера:
— Ничего. Кроме того, что корабль пьяного шкипера разбивается о скалы, гнилые доски разлетаются в щепы, ржавые болты разъезжаются, и команда идет ко всем чертям, как крысы в капкане.
— Родни, Родни милый…
— Капитан ее валяется у себя на койке и сосет прямо из бутылки сточную воду. А команда дуется на кубрике в карты. Налетят, разобьются и потонут. Вы что думаете, законы господни отменены в пользу Англии только потому, что мы здесь родились?
