— Мы, наконец, закончили долгую войну и пьем в честь этого полынную настойку.
— Как вы хорошо говорите по-английски, — заметил я. Это не было необходимой лестью. Акцент был слегка американским; в нем не было обычной для итальянцев вставки гласных между согласными окончаниями английских слов. Я принял этого человека за обыкновенного приходского священника, хотя мог бы и поинтересоваться, что понадобилось миланцу в Кальяри. Мирянин готов был отвечать на любые вопросы, которые я еще не успел задать. Он начал:
— Наша мать, понимаете ли, родилась в Соединенных Штатах. В Нью-Джерси, хотя она итальянка. Наш отец познакомился с нею во время деловой поездки в Америку. Он привез ее в Милан, вернее, в место неподалеку от него. В место, где делают знаменитый сыр, горгонзолу. Она очень настаивала на том, чтобы мы выучили английский. Она говорила, что это язык будущего. Я здесь остановился, чтобы работать, сочинять музыку. Мой брат приехал навестить меня на выходные дни. Мы оба прошли войну, но он служил дольше, чем я.
Вот так, прямо, без околичностей все и выложил: не то что застольные беседы англичан полные намеков, недомолвок, догадок.
— А я — английский, или британский писатель. Опубликовал несколько книг. Написал несколько глупых пьес, поставленных на лондонской сцене. Только что закончил небольшую книгу. Вот сижу тут и правлю ее. На войне я не был. Сказали, что сердце у меня барахлит.
— Вы знали, что эти комедии будут глупыми, когда писали их? — спросил священник. — Или вы уже потом обнаружили, что они глупы? Или кто-то другой вам сказал, что они глупы?
— Называя их глупыми, я имел в виду, что они не соответствуют высшим образцам художественного совершенства. Эти комедии были изначально созданы с целью увеселения публики в тяжелые времена. И в этом смысле они имели успех, над ними смеялись.
— В таком случае вам не следует называть их глупыми.
— А вы — известный писатель? — спросил его брат.
— Не думаю, — ответил я. — Вряд ли кому-нибудь за пределами лондонских театральных и литературных кругов известно мое имя. Меня зовут Кеннет Туми, — скромно добавил я.
Они оба попытались воспроизвести мою фамилию: Ту-ууууми. Она им понравилась, хотя раньше они о ней не слыхали. Очень хорошо звучит по-итальянски. Мирянин сказал:
— Меня зовут Доменико Кампанати, я — композитор. — Он сделал паузу, слегка надеясь на то, что его имя окажется знакомым мне. Но нет, я ничего о нем не слыхал. — А это — мой брат дон Карло Кампанати. — Имя его брата не предполагалось быть известным ни мне, ни всем прочим.
— Я еще не видел своей новой вещи поставленной на сцене, — сказал я. — Вы говорите, что вы композитор. Наверное, музыка в этой моей вещи, в музыкальной комедии, покажется вам отвратительной. Я ее, правда, не слышал, — добавил я, посмотрев выжидательно на дона Карло.
— Если музыка хорошая, почему же он сочтет ее отвратительной? И если вы ее не слышали, то откуда вам известно, что она нехороша?
Разговор стал напоминать мне игру в “укуси больным зубом”. Я сказал:
— Сюжет этой музыкальной комедии ужасно глуп. — Дон Карло дружелюбно покачал головой, как бы поощряя не слишком сообразительного, но небезнадежного ученика. — Это — история молодого человека, — начал я, — который никак не может сказать “я тебя люблю”. — В общем, я им все рассказал. Они слушали внимательно, Доменико Кампанати — с улыбкой, дон Карло — с аристотелевой серьезностью. Под конец рассказа Доменико счастливо хохотнул, что было весьма уместной реакцией на подобную чепуху, но дон Карло сказал:
— Тут нет ничего глупого. В вашей игре слов заключена глубокая истина. Ибо любовь — великая сила, и признание в ней не должно быть легким.
Я поклонился ему и сказал:
— Вы окажете мне большую честь, если согласитесь разделить со мной обед. В ресторане при моей гостинице.
Я пригласил их, еще не успев осознать зачем я делаю это. Ну конечно, это Доменико, красивый, симпатичный, художник. Мои железы явно начали принюхиваться. Братья переглянулись, и затем дон Карло первый поблагодарил за оказанную честь. Он добавил, увидев как я приканчиваю свой кофе и коньяк:
— Я полагаю, что обед вы будете есть в обратном порядке. Полынная настойка после супа, а не до. Мы поднялись и дон Карло критически посмотрел на чаевые, оставленные мною на столе. — Слишком много. Двух лир вполне достаточно. Чаевые менее двух лир, пусть и более разумные, не удовлетворят официанта.
— Вы осуждаете щедрость? Возможно, они назовут меня дон Кихотом della mancia.[161]
Ни один из них не нашел мой каламбур смешным. Я часто его использовал в беседах с итальянцами, но никто из них над ним не смеялся. Мы направились сквозь толпу в сторону Ларго Карло-Феличе. Погода стояла теплая, но на доне Карло была тяжелая черная сутана. Ветер трепал рукопись у меня подмышкой, я с опаской оглядывался в поисках смеющихся и указывающих на меня пальцем девушек. Но их не было.
