— Но подумайте, — возразил я, — о тысячах, о миллионах убитых и искалеченных. О голоде, о зверстве, о разорванных младенцах, об изнасилованных матерях.
— Вы ведь сказали, что не были на войне? — заметил Доменико.
— Нет, не был. Сердце, я уже говорил.
Дон Карло фыркнул над полной ложкой похлебки. Затем сказал:
— Мой брат служил в артиллерии. Он знает правоту моих слов. Умирает лишь тело. Но человек есть душа живая, которой необходимо испытание страданием и смертью. Он тоже видел человеческое добро. Но потом быстренько отделался.
— Вы тоже, — заметил я, — не были на фронте до конца.
— Меня вызвали в Рим, — дон Карло гневно поглядел на меня, как бы желая подчеркнуть, что это — не моего ума дело, что было правдой. — Были другие дела. Полно было капелланов, ставших живыми мишенями.
— Некоторые люди были добрыми, — осторожно заметил Доменико. — Добрые люди всегда найдутся. На войне оказалось множество людей, разумеется, многие из них были добрыми.
Я заел эту реплику капустным ошметком. Она была вполне разумной.
Дон Карло налил себе еще супу и вина, взял еще хлеба.
— I fini e i mezzi[166], — сказал он. — Война была средством пробуждения добра в человеке. Самоотверженности, храбрости, товарищеской любви.
— Ну что ж, в таком случае давайте немедленно начнем новую войну?
Он добродушно покачал головой, понимая шутку.
— Нет. Пусть теперь дьявол поработает. Бог ведь позволяет ему делать его дело. Но вы, конечно же, не верите в дьявола.
Официант принес рыбу и хотел унести супницу, но дон Карло удержал ее своими толстыми руками; в ней еще оставалось полтарелки. Рыба была разновидностью макрели зажаренной в масле целиком с головой и хвостом и украшенной ломтиками лимона. Дон Карло быстро доел суп, чтобы его не обделили порцией рыбы. Ухватив себе изрядный кусок рыбы, он спокойно продолжал:
— Это все есть в вашей английской библии. В книге Бытия. Падшему Люциферу было позволено заронить семя зла в человеческую душу. Где пребывает зло? Его нет в творении Божьем. Тут великая тайна, но иногда тайна не столь уж таинственна. Ибо война есть дело рук диавольских, но она порождает добро. Вы должны верить в добро человека, мистер, мистер…
— Тууууми, — напомнил ему его брат. — Он такой же, как я. У него нет времени заниматься богословием. Мы это предоставляем тебе, Карло. А мы служим искусству.
Я не мог сдержать улыбки глубокого взаимопонимания. Он улыбнулся мне в ответ. Дон Карло, казалось, был рад полученной возможности поучения язычников. Он прикончил свою порцию рыбы, собрал хлебом масло и попросил еще хлеба, и тут принесли очередное блюдо. Это было смешанное жаркое из козлятины, курятины и, кажется, телятины. Гарниром к нему служил большой вилок отварной цветной капусты в масле, который дон Карло немедленно, будто священнодействуя, разделил на три неравные части. Кроме того, принесли целую буханку нарезанного толстыми ломтями серого хлеба. Дон Карло ел, жуя крепкими зубами. Отец мой ими восхитился бы. Бедный мой отец, не подозревающий о моих грехах в отличие от женской половины. Я ему почти не писал. Сказал только, что уезжаю заграницу и некоторое время вестей от меня не будет. Пора подумать о том, чтобы устроить каникулы на теплом юге моей сестре Ортенс, а может быть и брату Тому, когда его демобилизуют. Домой я возвращаться не хотел, но мог бы принять их у себя, в тепле, денег у меня было достаточно. Идиотская музыкальная комедия имела успех, я знал это. Я собирался провести зиму в Ницце. В Сардинии, как мне сказали, с декабря по март хоть и ясно, но холодно.
Доменико подтвердил: холодновато. Он тут остановился в доме скрипача Гульельми, между Кальяри и Мандас. Гульельми был сейчас в Неаполе с концертом. Я никогда о нем не слышал.
— На рождество я должен быть в Катании, — сказал Доменико.
Там будет концерт в оперном театре. Будут играть мою партиту для струнного оркестра. Я думал окончить свою оперу в доме Пази в пригороде Таормины. У него в доме есть рояль.
Да, нам музыкантам и писателям, все время приходится разъезжать.
— Окончить или начать все сначала? — сказал он, посмотрев на меня сладким взором своих больших черных глаз. — Вы ведь обещали посмотреть либретто.
— Я, конечно, не Да Понте, — ответил я. — Я могу писать только по-английски.
— А почему бы и нет? — у него вдруг загорелись глаза в предвкушении новых перспектив. — Я об этом раньше не думал. Но почему бы и не по-английски?
— Свободные люди, — бросил дон Карло. — Можете говорить “да” или “нет”, ездить куда вздумается. А мне такое непозволительно, не могу по собственной воле говорить ни “да”, ни “нет” и должен ехать в Милан.
— Мальчик? — спросил Доменико.
— С мальчиком все в порядке. Бесы изгнаны.
— Какие бесы? — спросил я.
