И все это время я жил, не ведая любви. Доменико, хоть я ему и не говорил, быстро догадался, кто я есть, и сожалел, что ничем не может помочь. Раз, а то два в неделю он садился на поезд и ехал в Вентимилью[169]; возвращаясь оттуда, выглядел хорошо отдохнувшим. Я же горестно онанировал, и иногда в преддверии оргазма мне представлялся образ Карло, евшего суп и укоризненно качающего головой. Я пытался утешить ярость одиночества уборкой дома и стряпней, но Доменико был куда лучшим поваром, чем я, да и дом убирала приходящая трижды в неделю пожилая прислуга. Мы были друзьями, а также, как он говорил, собратьями по искусству, но — ах, такая разновидность любви была в его глазах, извините за выражение, мерзостью.
Когда дон Карло приехал из Парижа и остановился на пару дней у нас, я смотрел на него виновато, как будто воображаемый образ его был истинным присутствием. Он приехал, сказал он, отдышавшись после подъема на последний этаж, играть в рулетку.
— А это дозволяется? — спросил я, наливая ему разбавленного виски. — То есть, священникам?
— Первыми акционерами Казино, — ответил он, — были епископ Монако и кардинал Печчи. И вы знаете кем стал кардинал Печчи.
— Папой Львом XIII[170], — ответил Доменико.
— Придется нам изгнать из вас пуританский дух, — заметил мне дон Карло, лукаво покачивая стаканом виски и при этом ни капли не расплескав. — Вы думаете, что азартные игры и религия несовместны. Но это ведь только противостояние двух воль…
— Кстати, об изгнании духов, — перебил я его, — Доменико обещал, что вы поведаете мне всю эту историю. Про того мальчика в Сардинии одержимого бесами или чем там еще…
— Доменико не имеет права обещать что-либо от моего имени. Вам это будет неинтересно, тем более, что вы в это, все равно, не верите.
— А кто дал вам право судить, во что я верю или не верю? — задал вопрос я, от которого он хрюкнул, как будто его стукнули по больной печени.
— Да, я делаю это, — ответил он. — Любой священник может это делать. У одних это получается лучше, чем у других. Только некоторые отваживаются на это.
— На что именно?
— Ну вот именно на то, на чем вы меня перебили. Я говорил о противостоянии двух воль: о воле игрока и о воле маленького белого шарика на большом колесе.
— Вы это говорите в переносном смысле? Вы полагаете, что неодушевленный предмет может обладать свободной волей? Что вы имеете в виду?
— Принимаю ваш упрек. Но вы должны его смягчить еще одной порцией виски. — Я принял у него из рук пустой стакан. — Я имею в виду, — продолжал он, пока я наполнял его стакан, — что непредсказуемость очень сродни свободной воле. Не более того. Мне нужен галстук, — обратился он к своему брату. — Я должен выглядеть как мирянин. Не следует эпатировать верующих. Достаточно того, что я эпатирую неверующих, — добавил он, хихикая.
— Вы меня имели в виду? — спросил я, подавая ему стакан с виски.
— А почему бы и нет? Вы не принадлежите к Церкви. Вы не принадлежите к пастве верующих. Следовательно, вы — неверующий. Вас это беспокоит?
— Я бы был одним из верующих, — печально вымолвил я, — если бы мог. Если бы вера была разумнее. Я ведь был верующим, мне про веру все известно.
— Никому про нее ничего неизвестно, — ответил на это дон Карло.
— Вам-то легко, — сказал я довольно громко, — вы избавились от нужд плоти. Вас оскопили во имя любви к Богу.
— Оскопили? Редкое слово, я полагаю.
— Кастрировали, выхолостили, лишили яиц.
— Не лишили, — ответил он голосом весьма непохожим по тембру на кастрата, — не лишили. Мы выбираем то, к чему стремимся, но никто не стремится к лишению. Пойду-ка, я приму ванну.
В ванне он громко плескался, пел песенки явно мирского содержания на весьма грубом жаргоне. Потом заорал на том же жаргоне, что нет полотенца.
— Я принесу ему, — сказал я, обращаясь к Доменико, который в это время записывал, сидя за круглым столиком в центре комнаты, партитуру для струнных. Я достал полотенце с полки в коридоре и понес его дону Карло. Он стоял в наполненной ванне, выдавливая прыщ на подбородке. Когда я вошел, глаза его, отраженные в зеркале, сверкнули. Он, конечно, был голый, с большим пузом, но и с большими яйцами, руки и плечи как у грузчика, весь волосатый. Он взял у меня полотенце, не поблагодарив, и стал вытираться, начав с пуза и яиц.
— Если все пойдет хорошо, — заговорил он, — пообедаем в “Отель де Пари”. Но сейчас надо немного перекусить. Хлеб. Салями. Сыр. Вино.
— Конечно, отец мой.
— Кто ваш отец? — сурово спросил он.
— Дантист.
— В Англии?
— В городе Баттл в восточном Сассексе. Он так назван в память несчастья при Сенлаке, когда англо-саксы проиграли сражение вторгшимся норманнам.
Он принялся вытирать плечи, при этом не стесняясь, выставил на обозрение свое хозяйство. — И когда же вы возвращаетесь на родину?
— Я пока не собираюсь туда возвращаться.
— Теперь это уже не норманны, — сказал он. — Это то, что некоторые называют неосязаемой карой. Газеты читали?
— Вы имеете в виду грипп?
