— Он помахал куском хлеба. — Запомните, — сказал он, — что язык есть одна из наших бед, наше испытание. Мы самой природой языка принуждены обобщать. Если бы мы не обобщали, мы вообще ничего не могли бы сказать, кроме того, что этот кусок хлеба есть хлеб. — Тавтология, — заметил Доменико.
— Так значит язык есть дьявольское изобретение? — спросил я.
— Нет, — ответил он, жуя. — Почитайте книгу Бытия, там сказано, что Бог велел Адаму дать имена разным вещам, и так родился язык. После грехопадения Адама и Евы язык подвергся порче. Именно из-за этой порчи я и говорю, что французы — легкомысленный народ. — Он проглотил хлеб. Ничего съедобного на столе не осталось. Дон Карло попросил счет. Он был на большую сумму. Стол был завален купюрами.
— Вот это — настоящий декор прекрасной эпохи, — сказал я. — Очаровательно, правда?
Ответ его был неожиданным. Он проревел так, что сидевшие в зале обернулись:
— Adiuro ergo te, draco nequissime, in nomine Agni immaculati…[177]
— Basta, Carlo.
Дон Карло улыбнулся мне, но не весело, а скорее, с оттенком угрозы, подходящей к словам экзорцизма, которые он только что произнес.
— Ну, это было слишком, — сказал он, — переборщил. Я ведь обращался лишь к одному маленькому бесенку, назовем его бесенком легкомыслия. Мы его выжжем из вас. Мы еще вас отвоюем пока вы не совсем конченый человек. Мы вас вернем домой.
Впервые при слове “домой” у меня тогда навернулись слезы. На какое-то мгновение весь интерьер в стиле модерн расплылся у меня в глазах в какое-то неясное цветное пятно.
— А теперь, — сказал он, — можете меня опять спросить, что я думаю об интерьере прекрасной эпохи.
Я ничего не ответил, хотя губы мои вытянулись трубочкой. Никакого хлеба во рту у меня не было, но я судорожно сглотнул как-будто он там был. Я понял, что дон Карло — грозный противник. Он вынул из бокового кармана куртки большие дешевые часы, которые громко тикали.
— В семь часов утра будет месса в церкви Всех Святых, — сказал он. — Ты знаешь отца Руже? — обратился он к своему брату.
— Lo conosco[178].
— Я буду читать мессу на своей лучшей парижской латыни, — обратился он ко мне.
Я и забыл, что завтра воскресенье, дни недели давно утратили для меня всякий своеобычный вкус; они все имели один только привкус одиночества и легкомысленного занятия, которое я называл работой. Было уже более десяти вечера и пора было идти домой, с горы Карло в пристанище Карло, чтобы он мог хорошенько выспаться перед ранней мессой. В вестибюле “Отель де Пари” дон Карло улыбнулся конной статуе Людовика XIV, a затем, уже без злорадства и угрозы — мне. Статую установили не более двенадцати лет тому назад, но приподнятую ногу коня трогало в знак удачи столько рук, что она сияла как золотая. Дон Карло тоже любовно потер ее и тут же оглянулся на голос, приветствовавший его по-английски.
— Дон Карло и Монте. Я знал, что когда-нибудь они сойдутся. Как поживаешь, caro Carlo, Carlo querido?[179]
— Muy bien[180], — дон Карло обменялся рукопожатием с светловолосым улыбающимся англичанином спортивного телосложения в наряде англиканского епископа и гетрах. Доменико и я были ему представлены.
— Писатель? Драматург? Ну что ж, большая честь. Я видел одну из ваших вещиц еще в Лондоне. Безумно смешно.
Это был епископ Гибралтара. Его светлые волосы были расчесаны на пробор справа, что в те дни считалось девичьей прической, челка падала, прикрывая ярко-голубой глаз. Вспоминая сейчас его внешность, я представляю некий гибрид Одена[181] и Ишервуда[182], оба были писателями и гомосексуалистами, как и я. Епископ улыбался во весь рот, показывая крепкие потемневшие зубы, когда мы обменивались крепким мужским рукопожатием. Епархия гибралтарского епископа включала и Лазурное побережье, и раньше одной из обязанностей епископа было предостережение загорающих на пляже англичан о том, что азартные игры наносят непоправимый ущерб душе. Но теперь, ясно, те времена миновали. Что меня озадачивало и даже слегка шокировало, это дружелюбный тон между англиканским и католическим прелатом.
— Я встретил вашего брата в “ветреном городе”[183], — сообщил епископ дон Карло. — Мы пообедали, затем сыграли.
— В кости? — спросил дон Карло, чем еще более меня шокировал.
— Да, по правилам Айдахо.
— Прекрасная мысль. Они у вас при себе, а, i dadi? Он снова потер бронзовую бабку конной статуи.
— Los dados? Cierto[184].
— Basta, — Доменико заметно устал от еды. Я тоже устал, но не решался протестовать, опасаясь экзорцизма. Словом, мы все поднялись на третий этаж в номер епископа, и в гостиной в стиле модерн епископ угостил нас виски и принес игральные кости и стакан из флорентинской кожи. Дон Карло снова вытащил свои большие дешевые часы и положил их на стол, где они тревожно тикали.
— После полуночи, конечно, пост. Благословенный ропот его, как сказал поэт. Браунинг[185], кажется? — обратился он ко мне.
— Чикаго, — сказал я, кивнув. — Прошу прощения за писательское любопытство, но что вас могло занести в Чикаго?
