— Англо-саксам досталось больше, чем другим. Холодная страна. В феврале там холодно. Кончается затяжная война и начинается затяжная зима. Парижу тоже досталось. Я потерял трех учеников за неделю. Надеюсь, что вам не придется срочно ехать домой.
Я содрогнулся так, будто этот голый поп принес грипп сюда, в теплый и безопасный Монако.
— Почему вы спросили о моем отце? — спросил я. — Вам что, было какое-то оккультное видение, что он заболел?
— Оккультное! — заорал он. — Не смейте при мне произносить этого слова!
Он вытолкал меня из ванной.
— Оккультное, — крикнул я сквозь закрытую дверь, — означает, всего лишь, тайное, скрытое.
Но он уже снова пел.
По дороге из Кондамина до Казино настроение у меня было мрачным, я испытывал какой-то смутный страх. Но я ощущал и злорадство, видя как дон Карло пыхтит и задыхается на крутом подъеме. К тому же, дул сильный февральский ветер с моря, и ему приходилось, все время ворча, придерживать свою мягкую шляпу. У нас с Доменико на головах были кепи, их не сдувало. Одеты мы были по-деревенски, хотя и с жесткими воротничками, в то время как на доне Карло была шерстяная куртка, рубашка его брата, которая была ему узка, и дорогой, но нескромный галстук. Он был похож на циничного гробовщика. Когда мы добрались до Казино, он отдувался и ворчал, а мы с Доменико напевали хор из нашей оперы:
Звон монет Доменико подчеркнул, введя в оркестровку треугольник и глокеншпиль.
Но ворчание его прекратилось как только дон Карло начал играть. Мы с Доменико поставили несколько франков на рулетке и быстро их спустили, но дон Карло был поглощен чудом выигрыша. Мы были, разумеется, в “кухне”, а не частном зале для богатых и знаменитых. Стояли времена послевоенного упадка, и игроков было немного. Мы уже слышали о том, что Общество Морских Курортов спаслось от банкротства только благодаря вливанию денег сэра Базиля Захарофф, нажившего миллионы на военных поставках.
Мы видели его вместе с его любовницей испанской герцогиней де Маркена-и-Виллафранка, вылезающих из огромного сияющего лаком автомобиля возле “Отель де Пари”. Он хотел скупить все княжество и провозгласить себя его правителем; его толстая любовница желала стать княгиней. Он никогда не посещал игорных залов; он не верил в игры случая.
“Messieurs, faites vos jeux.”[171]
И дон Карло был тут как тут, ставя все время на “лошадь”, жадно стремясь получить свою ставку в семнадцатикратном размере. Дважды ему повезло. Гора фишек у него росла. Потом он стал разнообразить ставки. Сперва поставил на один номер, что в случае удачи принесло бы ему тридцатипятикратный выигрыш, но не повезло. Потом поставил на поперечный ряд, кажется на 25, 26, 27 и выиграл в одиннадцатикратном размере. Каре? Четыре первых? Он пожал плечами, проиграв; мол подумаешь, всего лишь восьмикратная ставка. Снова поставил на “лошадь” — на 19 и 22. Господи, выиграл. Тогда он поставил триста франков на один номер, на 16. Проиграл. Бормоча что-то себе под нос, поставил на шесть номеров на линию, разделяющую 7, 8, 9 и 10, 11, 12. Выиграл, в пятикратном размере. Пожал плечами. Снова поставил на эти чертовы неуловимые 16. Поставил, несколько сомневаясь, пятьдесят франков. Проиграл. “Basta[172], Carlo”, — сказал его брат. Дон Карло нахмурился, хрюкнул, вполголоса выругался. Потом поставил триста франков — максимальная ставка в “кухне” — снова на 16: к черту робость. Крупье раскрутил колесо.
“Les jeux sont faits, rien ne va plus”.[173]
За столом сидело около десятка игроков. Мы с Доменико затаили дыхание. Мужчина средних лет с тремя пальцами на левой руке и черной повязкой на правой глазнице не сводил единственного глаза с лица дона Карло, как будто изучал реакцию игрока на добровольно выбранные им адские муки. У седой старухи с синими губами казалось вот-вот случится разрыв сердца от переживаний за дона Карло. “О, Господи”, — это я произнес. Дон Карло сурово посмотрел на меня, взглядом упрекая за упоминание Господа всуе. Затем повернулся обратно к колесу рулетки. Шарик остановился на 16. “Ах!” — выпалил он.
— Дьявольское везение, — невесело прокомментировал я. Он, казалось, не слышал. Прижав к груди гору фишек, он швырнул одну из них крупье с таким видом, будто кропил святой водой во время мессы. Крупье, который, насколько мне было известно, видел его впервые в жизни, произнес: “Merci, mon pere”[174]. Дон Карло жестом благословил его и отошел от стола.
— Это мудро, — заметил я.
— Trente-et-quarante[175], — возразил он.
— Нет, Карло, нет. Basta.
— Рулетка, — заметил дон Карло, — есть игра для детей. Для взрослых мужчин — trente-et-quarante. Сегодня я чувствую, — сказал он мне, шутливо нахмурившись, — что мне дьявольски везет.
