— Stupratore[214], — попытался подсказать он. И тут мы, братья по искусству, посмотрели друг на друга, вопреки желанию, с некоторым намеком на теплоту, вспомнив как мы вместе работали в счастливые невинные деньки над оперой, которую в Милане отвергли.
— Эх вы, чертовы мужики, — раздался чистый и нежный голос Ортенс, — с вашей кровавой дефлорацией. — Осознав плеоназм выражения, она покраснела. — Относитесь к девственности как к какому-то товару. Впрочем, неважно, это произошло еще во французской школе.
Я сперва не понял, о какой именно французской школе речь — поэзии? живописи? феноменологии?
— Мать не хотела, чтобы меня учили монахини-немки, и вот, что получилось. Доменико, иди и оденься как следует.
— А потом мне уйти?
— О да, убирайся к черту, — сказал я. — Я тут распоряжаюсь.
— А ты, — спросил он, глядя преданным собачьим взором на Ортенс, — пойдешь со мной?
По его прикушенному языку я понял, что он уже готов сделать ей неожиданное официальное предложение, но Ортенс его опередила.
— Нет, Доменико, я с тобой не пойду. Ты ведь хочешь, чтобы я жила с тобой, как это называется, в грехе? А как же твой брат-священник? Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? Нет, конечно нет, мой маленький масляный Дон Жуанчик.
— Именно так я его и обозвал, — пробормотал я в стакан с виски.
— Нет, я такого не предлагаю, — пробормотал в ответ Доменико. — Не сейчас. Сейчас меня занимает мое искусство.
— Ну давай, спой нам, — засмеялся я, — что-нибудь страстное из “Тоски”.
— Я тебя сейчас ударю! — закричал Доменико, сжав кулаки, — довольно с меня вашего английского ханжества.
— О-о, — сказала Ортенс печальным тоном, — они все — ханжи. И французы тоже. Умеют только болтать про красоты Моне. — Так значит, учитель рисования там тоже побывал? — грубо спросил я. Я уже начинал пьянеть от виски.
— Ах ты, негодяй, — зашипела на меня Ортенс. — Это все лошадь виновата. Это случилось во время урока верховой езды. Некоторые французы в этом перещеголяли англичан. Un cheval, — добавила она, — а не ein Pferd[215].
Все бы обошлось, убедила она меня, если бы урок давала сестра Гертруда, подоткнув черную рясу и гарцуя на манер валькирии.
— А с тем другим, и да, и нет. Ну да неважно, путь уже был проложен. — И затем добавила невпопад. — Эх ты, противный гомосек.
— Бедная мама, — сказал я.
— Мама? — закричал ничего не понявший Доменико, решивший, было, что бедную Ортенс покрыл жеребец. — Ты имела в виду, что у тебя уже он…
— Наша мать, дурак, — рявкнула в ответ Ортенс, — была уверена, что от французов никаких неприятностей ждать не следует. Про итальянцев ей ничего известно не было. — Удачно сказано. Потом, — убирайся, Доменико. Иди погуляй, искупайся или соблазни кого-нибудь, или еще чего. Нам с братом надо поговорить.
— Если ты думаешь, что он вернется, — сказал я, — то ты сумасшедшая и к тому же злодейка. Я что-то неясно выразил? Вон отсюда, ныне и присно. И да, ей-богу, мне многое тебе надо сказать.
— Сердце мое разбито, — сказал Доменико с таким видом, будто сейчас же собирался исполнить арию из “Принца Датского” Энрико Гаритты, которую я никогда не слышал. — Я пошел в гостиницу. За вещами приду завтра. Мне сейчас не до сборов.
— Забирай все свое барахло сейчас же, — сказал я, но затем, представив как он превратит сборы чемоданов в оперную сцену, добавил. — Ладно, завтра. В девять утра. Ортенс здесь не будет.
— А-а, ты и меня хочешь сплавить, так? Назад, домой к папочке и следующей миссис Туми? Вот об этом мы и должны поговорить.
— Я имел в виду, что он тебя не увидит и не сможет больше улещать и даже… бррр.
— Ужасно, правда, — мужчина с женщиной? Ну, по крайней мере, меня не измордовали, как тебя, наверное, какие-то матросы, приятели твоего чертова блондинчика, только полюбуйся на свои лохмотья. Переоденься сейчас же. Нам нужно серьезно поговорить. Отец прислал письмо.
— Тебе?
— Тебе.
— Как ты смела рыться в моей почте? Ты и другие письма вскрывала? Я этого не потерплю, Ортенс, ты слишком много себе позволяешь, пора тебя обуздать, чем скорее… — Что — чем скорее? Вернешься к немкам-монахиням? Выучишься на курсах лакомых лондонских стенографисток? Выйдешь замуж?
— Перестань нести чепуху. Оно пришло три дня назад. Я знала, что это срочно.
— Где оно? Я требую, чтобы ты мне его показала.
— Ну так возьми его. На своем столе. А заодно переоденься и сними эти отвратительные лохмотья. Бррр, все в крови и еще в чем-то.
— Я не оставлю тебя одну наедине с этим ублюдком.
— Не смей называть меня ублюдком, ты, английский ханжа! — заорал Доменико и со стонами удалился.
— Ну, могу я теперь выпить? — спокойно спросила она, усаживаясь поглубже в кресло. Сильный народ — женщины.
— Виски? — почти покорно спросил я. — Что он там пишет? — спросил я, наливая ей самую малость. — Если в нем дурные вести, я не очень-то хочу его читать.
