— Является его первичной функцией, — резко и нетерпеливо оборвала она. — Растить хороших детей. Ты ведь читал Бернарда Шоу.
— Назад, к сверхчеловеку, — горько усмехнувшись ответил я.
— Сестра Гертруда заставляла нас читать его по-немецки. Говорила, что по-немецки он звучит лучше. Английский не был его языком, говорила она.
— И когда же, — с той же горькой усмешкой спросил я, — ожидать эту Ehe или Ehestand или Eheschliessung?[216]
— Eheschliessung, — ответила она, — будет, я полагаю, в Италии. В этом месте, где делают сыр. И его брат совершит над нами обряд. А мой старший брат поведет меня с ним под венец. За отсутствием отца, — с горечью добавила она.
— И когда Доменико придет завтра за своими вещами, — сказал я, — он узнает о том, что должен жениться и плодить сверхчеловеков для грядущей эры, от радости он начнет прыгать до потолка и кричать che miracolo или meraviglioso[217] или что-нибудь подобное.
— Нет, — ответила она, не замечая сарказма, — не совсем так. Но, на самом деле, ему полегчает. Мужчинам всегда проще, когда нет нужды больше гоняться за юбками. По крайней мере, на какое-то время. Как бы то ни было, он пока не узнает о планах на ближайшее будущее. Я буду вести себя с ним прохладно, но дружелюбно, как-будто между нами ничего не было, он удивится, начнет гадать, отчего такая перемена, беспокоиться и станет еще готовее к предложению, мужчины такие глупые, потом начнет на коленях умолять меня, вот увидишь, хотя нет, этого ты не увидишь.
— Ты так мало знаешь о жизни, — сказал я, — так мало.
— Я знаю, — вспыхнув, ответила она, — в миллион раз больше тебя о том, что происходит между мужчиной и женщиной. — Она сделала непристойный жест, дитя нового грубого поколения, ожесточенного войной. — Заруби себе это на носу.
— Ладно, — миролюбиво ответил я. — Мне известны биологические факты, пусть и не из собственного опыта. Я знаю, что когда самец и самка совокупляются, если тебе знакомо это слово…
— Опять это твое идиотское ханжество. Именно это меня больше всего бесит в тебе и таких как ты. Одно лишь удовольствие без всякого риска или счастья зачатия. Я знаю, что значат твои совокупления, если уж на то пошло. Осквернение, вот как называла сестра Берта всякие половые акты, сопровождающиеся пустой тратой семени, отвратительно, грех Онана. Когда это происходит между мужчиной и женщиной, есть хоть какой-то шанс.
— О, нет, нет, это совсем не то, ничего подобного. Ты что, хочешь сказать, что использовала этот шанс с этим грязным подонком Доменико?
— Я воспользовалась зубной пастой, одна подружка в школе научила. Доменико, который, кстати, куда чище тебя, гомика, заметил мятный привкус.
— О Боже, о Боже милостивый Иисусе Христе, отец небесный…
— Ханжа. Проклятый ханжа, он был прав, чертов ханжа — вот ты кто, Кен Туми.
— О, Боже милосердный. — Зазвенел дверной звонок. Мы поглядели друг на друга.
— Звонят, — сказал я.
— Ну так открой. К тебе же звонят.
— Кто бы это мог быть, как ты думаешь?
— Принц Уэльский, Чарли Чаплин и Горацио Боттомли. Идиот. — Она резко встала и пошла открывать. Ей некого было бояться: ни воинственной команды матросов, ни полиции нравов. Я услышал звук отпираемой двери и удивленный возглас “О”, повторенный дважды. Другой голос был мужской, задыхающийся, умоляющий и испуганный. Я не предполагал, честное слово, что этот подонок Доменико вернется так скоро. Ортенс с наигранно скромным видом вернулась в гостиную и сказала:
— Он получил эту телеграмму.
Она протянула ее мне. Доменико, как я понял, все еще жался у двери.
В телеграмме значилось: ARRIVO LUNEDI GIORNI CINQUE MISSIONE DELICATA NIZZA CARLO[218].
Типичная выходка это проклятого попа, считающего, что с другими можно не считаться и вторгаться в их жизни и дома, когда заблагорассудится. Однако, надо было что-то делать.
— Ладно, примем его, — сказал я. Я произнес это без резкости в голосе, даже с намеком на улыбку. Доменико был введен. Глаза у него были круглые и вращались, по лицу стекал пот, он отчаянно жестикулировал и разразился речитативом: “Сидел в кафе напротив пил коньяк и почтальон меня увидел и сказал что это мне ведь он меня-то знает и очень рад что не придется лезть на верхний на этаж. Сидел в кафе за столиком снаружи и пил коньяк от горести своей и тут же мне вручили телеграмму. От брата моего, родного брата. Мой братец Карло нынче едет в Ниццу с Missione delicata я-то знаю что это значит это то же дело что он свершил в Сардинии а нынче он ждет что снова примут его здесь. Так что же, что же делать, я не знаю ведь нынче уж суббота послезавтра он явится скажите как мне быть?”
Конечно, я вынужден убрать из этой сцены, то что случится много позже, а именно образ покойного Его Святейшества папы, разрушившего своим святым присутствием блудливые замыслы своего братца. Тогда это был лишь толстяк Карло, который страшно храпел по ночам, но был, все-таки, священиком и грозным духовным лицом, и я знал, что Доменико его боится. — Ничего страшного, — сказал я. — Я могу уступить ему свою спальню, а сам могу поспать и тут, в гостиной на диване.
