— Так я тебе оказала услугу, прочтя его, верно? Спасибо. — Она пригубила виски, закашлялась. Нет, еще девчонка. — Следующей миссис Туми будет не та, о которой я думала. Другая его пациентка, Дорис как ее там, и ей только двадцать с чем-то. Папаша продает и закрывает свою практику. И уезжает в Канаду. Видишь теперь в каком я положении. И он это прекрасно понимает. Ты почитай.
— Позже. Понятно, — я налил себе еще. — Но он обязан иметь тебя при себе. Ты ведь еще несовершеннолетняя.
— Я не хочу ехать в Канаду. Я не хочу иметь мачеху, которая всего на несколько лет старше меня. И я не хочу оставаться у тебя.
— Я понимаю, — сказал я, — почему ты не хочешь оставаться у меня. У извращенца. Да еще пытающегося морализировать. С другой стороны, у меня по отношению к тебе нет никаких обязательств. Не считая семейной привязанности. — Я не мог произнести “любви”.
— Какой же ты зануда. И самый настоящий ханжа.
Доменико, шедший в это время по коридору параллельному гостиной, наверняка, слышал это и одобрил. Он пропел вполголоса “Ciao, Ortensia”, выходя на лестничную площадку, видимую из окна той части гостиной, где находились мы, сквозь арку с витыми колоннами; затем он открыл парадную дверь и тихо вышел. Мы слышали звук его шагов по мраморной лестнице.
— Сплошная опера, — заметила Ортенс, — во всем. И в языке, и в образе жизни. И в сексе тоже. И в религии, конечно. Англии никогда такого не видать. И все же, — сказала она, — я за него выйду замуж.
— Пойду переоденусь, — сказал я. Я отключил мысли и чувства, хотя и не мог отключить физическую боль, стаскивая с себя грязные лохмотья и надевая шелковую рубашку и теннисные брюки. Переодевшись, я вернулся и попросил ее повторить то, что она мне только что сказала. Она повторила.
— Ты хочешь сказать, — тихо и устало спросил я, — что ты его любишь? Что ты позволила ему сделать то, что он сделал из любви к нему? Я никогда еще не слышал подобной жалкой и мерзкой подростковой чепухи. Ты не знаешь, что такое любовь. Ты вообще ничего на свете не знаешь. Он же, фактически, первый мужчина, с которым ты имела какие-то отношения. Я имею в виду светские отношения, а не только мерзкие животные.
Она совершенно не придала значения моим словам, беспечно качая ногой в белом шелковом чулке.
— Тебе бесполезно даже пытаться что-либо объяснять. Все равно, до тебя, гомосека, не достучишься. Брак и любовь — разные вещи. Мать мне дала это понять очень ясно во время наших женских посиделок. Как можно надеяться на какую-то немыслимую предначертанную любовь, когда на свете столько миллионов существ противоположного пола, так она говорила, очень разумно, между прочим. Некогда особенно ждать и выбирать. Мир слишком велик, а времени слишком мало. Если хочешь выйти замуж, бери, что подвернулось под руку. Если не урод, да с некоторым талантом, да при деньгах, чего еще надо. Доменико вполне ничего себе. Я его видела голым, например.
— Это ужасно.
— О да, ужасно. Семья богатая. При хорошей поддержке Доменико может даже сделать себе имя. Он мне тут играл из вашей оперы на этом жутком расстроенном пианино, играл и плакал. А потом я его затащила в постель.
Я сидел напротив ее на стуле, сгорбившись, зажав руки меж колен и рассматривал лимонно-желтый ковер, где меж ворсинками застрял столбик табачного пепла. Без всякого выражения я произнес:
— Он вернулся грустным. Они отвергли его оперу, кстати и мою тоже. И это, это они отвергли, кричал он, затем сел за пианино и спел одну из своих блестящих арий. И ты его пожалела, и стала его целовать, и затащила в постель. Он охотно согласился, я нисколько не сомневаюсь, но думаю, был удивлен.
— Ну да, — сказала она, улыбаясь в восхищении от такой точной реконструкции событий. — Именно так все и было. Ну конечно, ты же писатель, ну конечно. Я иногда об этом забываю. Поскольку чаще всего ты такой глупый.
— Мы оба стремились к тебе, и он, и я. Но его поезд пришел раньше. Какая жалость.
— Нет, нет, нет, нет. Он приехал еще позавчера. И тогда я его и затащила в постель. А потом уж он меня туда затаскивал. Она что в длину, что в ширину.
— Что там про длину и ширину?
В какой-то момент я не понял, почему она на меня накинулась:
— Ах ты, похабный, вульгарный отвратительный урод. — Я совершенно обалдел. Прости, — сказала она, — я наверное, была неправа. Наверное, я всех мужчин считаю грубыми по природе своей. Но Доменико не грубый. С ним все будет в порядке. Ему нужна руководящая сила и тому подобное. Я заставлю его талант работать. Мать всегда сожалела о том, что не вышла замуж за талантливого человека.
— Он был талантливым дантистом. — Я покачал головой. — Никогда в жизни не слышал подобного безумства.
Разумеется, она и это пропустила мимо ушей.
— У меня нет таланта, — сказала она, — если не считать способности к выбору подходящего отца для моих будущих детей. Это ведь теперь женская обязанность. Только мальчики. Слишком много женщин на свете.
— Это очень старомодно. И тупо животно. Как-будто ты знаешь лишь о той стороне брака, которая, которая…
