Сейчас я ясно это помню, но не могу понять, зачем мне, побитому, понадобилось совершать нелегкий поход из Кондамина в Монте-Карло, выставляя на всеобщее обозрение синяки на лице, чтобы встречные думали: “доразвлекался, пидор гнойный, наваляли ему матросики, так ему и надо”. Неужели я думал разыскать этого ничтожного предателя Карри в “Бальморале”? Нет, конечно. Да и в любом случае, он уже уехал. Ортенс с Доменико, лицемеры, пошли к поздней мессе у Всех Святых. Почему я не остался дома, в постели, которую на следующий день должен был уступить Карло, не выспался как следует, не прислушиваясь к ночным перебежкам двух распутников (следи за ними, Туми; а ну их к черту, за всем не уследишь)? Неужели я хотел, чтобы мою сестру совратили, а теперь хочу сбыть ее замуж? Что это, мазохизм, сексуальное отождествление себя с братом по музам Доменико? Неужели я хотел поставить их в неловкое положение такой внезапной сменой собственного настроения? Что же это было? Я долго занимался писательством, но чем дальше, тем меньше понимал все извивы человеческой души.
Хэвлок Эллис глядел теперь вниз на крутую ведущую в гору улочку между Казино и Отелем де Пари и, увидя как по ней взбирается вверх человек, широко раскрыл от восхищения глаза и рот. Человеку этому на вид было около пятидесяти, одет он был в шерстяной костюм, сиявший в ярком свете солнца; увидев Эллиса он перешел на бег, улыбаясь во весь рот. Эллис быстро, хотя и не бегом, пошел ему навстречу. “Дорогой мой, дорогой мой”. Это, наверное, гомосексуалист из Рокебрюна. Позже я узнал о том, что жена Эллиса была лесбиянкой и не скрывала этого, а сам он был импотентом. И вот Эллис обнимался с этим мужчиной, который с видом патриция все спрашивал “что? что? э-э?”. Затем, обнявшись, они пошли в Отель де Пари. Обо мне Эллис тут же забыл, грубиян. Я не существовал. А это ведь он меня вытащил на улицу, а теперь бросил меня одного стоять в дурацкой нерешительности на солнце.
Но нет, вот они идут по той же улочке обедать вместе со мною в Отель де Пари — Ортенс в белом платье украшенном цветами у пояса и широком шарфе, в стеклянных бусах, в глубоко надвинутой шляпке с узкими полями и широкой шелковой лентой и Доменико в приличном сером костюме в мягкой шляпе в загнутыми полями как у Пуччини, одного из его любимых наставников. Они шли с мессы и вид у них был серьезный и сдержанный, кающиеся грешники. Ну, какой же будет обед — праздничный или покаянный?
— Обряд, — сказал я, когда принесли кофе, — состоится, я полагаю, в Горгонзоле?
Пивший кофе Доменико поперхнулся. Он такого не ожидал. Во все время обеда я намеренно говорил только о нашей маленькой опере. То, что ее отвергли в Милане, не значит, что наступил конец света. Мои театральные связи в Лондоне не включали оперу, но я был уверен, что мой литературный агент сможет убедить сэра Хилари Боклерка из Ковент Гардена хотя бы рассмотреть возможность ее постановки. Сперва Доменико отнесся к этому с недоверием, но я был очень дружелюбен и обворожителен несмотря на синяки и заплывший глаз; я был джентльменом, о которых Доменико читал, но вряд ли раньше встречал.
— Я имею в виду церемонию бракосочетания, — подчеркнул я.
— Послушай, Доменико, — сказала Ортенс, — ты же знаешь, что это не моя затея, а его. Ты же знаешь какой это напыщенный ханжа, пытающийся изобразить из себя опекуна.
— А твой брат, — продолжал я, — и совершит обряд. Я думаю, что Ортенс вскоре должна поехать с тобой и познакомиться с твоей семьей. Мы с доном Карло, когда он приедет завтра, это обсудим. Я полагаю, что ваша семья достаточно современная и с пониманием относится к нынешним вольным нравам, как и ты. Я надеюсь, что не будет всей этой старомодной чепухи с приданым и брачным контрактом. Вы любите друг друга, этого достаточно, ни больше, ни меньше. Разве вы не любите друг друга? — спросил я неожиданно свирепо.
— Какая же ты мерзкая грязная свинья, — сказала Ортенс.
— Прекрати, — зарычал я. — Как смеешь ты так со мной разговаривать? Ты еще не настолько взрослая, чтобы я не мог тебе задницу надрать. За столиком в пяти метрах от нашего друг Эллиса читал ему стихи, которые я сразу узнал:
Он захихикал.
— Да-да, — пробурчал Эллис громко, но неуверенно, — вокальная метатеза. Боюсь этого слова. Никогда не забуду того случая, старый дурак. Как и “сними свою ночнушку, Гамлет”. Но это было только на репетиции, выпалила и забыла.
— Та пьеса, — сказал я Ортенс. Она, казалось, не знала ключевого слова в ее заглавии несмотря на весь свой опыт, опыт грехопадения. — Соответствует немецкому слову Hure. Сестра Гертруда, возможно, употребляла его, когда хотела кого-нибудь отчитать.
