— Скажем так. Ваш отец владел вашей матерью и готов был вас кастрировать как потенциального соперника в любви, из чего вы заключили, что все женщины принадлежат ему. Это то, чему учит дорогой Зигмунд. Эта теория ничем не хуже других. Не хуже, теории ложной этимологии, например. Скажите какому-нибудь невежде, что королева Мария шотландская любила есть во время болезни мармелад и потому его так и назвали: Marie est malade[222], он вам поверит. Или, что Александр любил яичницу и, когда он возвращался с поля битвы, ему кричали All eggs under the grate[223], откуда и произошло его прозвище. Чушь, конечно, но какую-то пустоту в мозгах заполняет. Также как и фрейдовская мифология. Совсем необязательно, чтобы она была разумной, да она и не может быть таковой, знаете ли. Но ваш отец отпугнул вас от всех женщин, вот вы и стали таким, как вы есть. Забудьте об этом. Радуйтесь жизни, она коротка.
И хотя на него глазела целая группа американцев из Новой Англии, судя по акценту, он снова несколько раз дернул себя за ширинку.
— А как я должен относиться к своей сестре? — спросил я.
— Сестра, а? Младшая? С сестрами интересно получается. У Зигмунда была хорошая драчка с одним из его заблуждающихся последователей, который придумал свою собственную теорию о том, что все проистекает из родовой травмы, Отто, как же его; наверное, и в его теории что-то есть. А драчка была из-за гомосексуализма и инцеста. Сестра, говорил один из них, я не помню, Отто или сам старый развратник, находится вне сетей. Отец ею не владеет так, как он владеет матерью. Она не является сексуальным объектом, по крайней мере, в этот период развития, если вы понимаете, что один из них имел в виду. Вы читали мое предисловие к пьесе “Как жаль, что она шлюха”?
— Я читал саму пьесу. Предисловия я не помню.
— Ну да ладно. Да я его, кажется, и не писал. Только собирался, наверное. Не важно. Короче, единственным выходом из гомосексуализма является инцест.
— Или кастрация.
— Я никогда не прописываю кастрацию. Но, разумеется, я теперь вообще ничего не прописываю. Подобно вам я называю себя писателем.
Он скорчил ужасную рожу и, осклабившись, произнес:
— Сестринский инцест.
Мы стояли у края террасы Кафе де Пари. Эллис поглядел на пьющих аперитивы посетителей как на животных в зоопарке и сказал тяжело нагруженному официанту: “L'inceste avec la soeur”[224]. Официант пожал плечами, как бы говоря, что такого в меню нет.
— Это постоянно вспыхивает на сознательном уровне, как молния на морском горизонте. Всегда начеку, чтобы избежать падения. Чтобы не попасть из огня да в полымя. Хотя это может привести к поискам кого-нибудь, кто может заменить сестру, к поиску суррогатных сестер и тому подобному. Интересно. Вам следует написать об этом пьесу. Хотя нет, она уже написана Филиппом Мэссинджером[225]. Наверное, другое. Роман, например, такая тема требует большой формы, пьеса не подходит.
Я написал такой роман в 1934 году. По крайней мере, половину его. Но я знал, что его не опубликуют, по крайней мере, тогда, в те времена, когда издатель Джеймс Дуглас[226], называвший Олдоса Хаксли[227] богоненавистником, бедного Олдоса, упивавшегося идеей Бога, сказал, что скорее даст своим детям яду, чем позволит им читать “Колодец одиночества”[228]. В черновике роман назывался “У нее нет грудей”.
— А что является худшим грехом? — спросил я. Это вопрос надо бы задать тому, кто завтра приезжает из Парижа. Он, наверное, станет отрицать существование обоих, кроме как в списке гипотетических грехов, составленном ангельским доктором, который, говорят, был таким толстым, что в его обеденном столе пришлось вырезать полукруг. Copulatio cum aure porcelli, совокупление со свиным ухом ничем не отличается от такового с in natibus equi, то есть с конской задницей (A, 3, xiv), то есть осквернением и противозаконной растратой семени, предназначенного для зарождения и заселения царства небесного спасенными человеческими душами. Инцест не есть растрата семени, следовательно может считаться меньшим грехом, но смотри Амвросия Фракастора, Бибеллиуса, Виргилия Полидора, ну его в задницу, эт цетера, эт цетера.
— Грех? грех?! — закричал Эллис на маленькую собачку, — о Господи, о грехе заговорил.
