Гриша словно током перетрясло, да воздух застрял в глотке. Страшные, стылые, бесцветные глаза, из которых смертью сквозит, – такие только у Болтонов бывают… Глаза – и белое, совершенно мёртвое лицо господина Рамси с ползущей изо рта струйкой крови. Поборов желание тут же дать по газам, Гриш в ужасе заорал на одном дыхании:
- Да что ж такое-то, опять, я не специально, честное слово, я не узнал вас, ради всех богов, ПРОСТИТЕ, МИЛОРД!!!
- Х*ле вопишь, псих?! – подхватился боец на соседнем сиденье.
- Там был господин Рамси! Вон там, в нашу форму одетый! Страшный как смерть!.. – В состоянии, близком к истерике, Гриш тыкал пальцем в пустое окно. – Прям на меня смотрел!!!
-Ты чё, малахольный, перегаром от нас надышался? Там, бл**ь, нет никого! И не было.
- Был!.. Таких глаз ни у кого больше не бывает! Вот как тебя его видел, и кровища изо рта!..
- Ребя-ат… – донёсся голос с заднего сиденья – севший от ужаса, разом протрезвевший; лицо бойца, к которому все повернулись, затихнув, было по-детски пучеглазо в дрожащем свете от его смартфона. – Ребят, на всех сайтах новость официальная… Болтоны найдены мёртвыми в особняке в Пайре. Лорда Русе взрывом убило, а перед этим он сам сынка расстрелял своего… Десять выстрелов в лицо…
Гриш задушенно пискнул и втопил педаль газа в пол.
Рамси, конечно же, был. Просто чтобы увидеть его, понадобилось бы выйти из машины – которую он даже не заметил, не отобразил в сознании. Рамси уже ничего не видел и не соображал, когда стянул солнечные очки, а потом покачнулся на краю обочины и свалился в кювет.
«Надеюсь, однажды ты сам сдохнешь от боли».
Это пожелание исполнялось прямо сейчас – хоть для его исполнения и понадобилась смерть пожелавшего. Сознание отключилось на пике агонии – как последний акт милосердия, – и Рамси Болтон перестал быть в этом мире. Иначе откуда взялся тёплый свет, и уют, и спокойствие – небывалое, обволакивающее спокойствие, которого он давным-давно уже не испытывал?..
- Рамзайка… Ты здесь.
Такой нежный, совершенно забытый голос. Лучи света собрались в длинноволосый мягкий силуэт – и Рамси вытолкнул хрипло, оторопев:
- Мама.
И горло перехватило горьким спазмом – как будто он был ещё живым.
- Я не ждала тебя так скоро… – она казалась огорчённой. – Ты так подрос, сынок, такой взрослый стал!
- Мама… – неверяще повторил Рамси, слепо ковыляя навстречу; шаг за шагом его поглощал свет, а на нежном лице, так неуловимо похожем на его собственное, всё яснее проступали родные черты. – Ма-ам… – Ошеломлённо таращась на неё, он подавился вдохом – и слова покатились сами собой, спотыкаясь друг о друга: – Я же тебя простить не мог всё это время, я не знал, где ты, я просто не помнил, что он с тобой сделал, а он сказал, что ты убежала… Я ненавидел тебя из-за него, а ты просто… просто умерла. А я думал, что ты предала меня, и всё это время тебя ненавидел… – горько, горько – до позорного всхлипа, а вот слово «прости» вытолкнуться так и не смогло: как неспособен был на него Рамси при жизни, так неспособен остался и сейчас.
- Не кори себя, солнышко моё, – мягко, всепрощающе улыбнулась мама. – Когда больно, то бывает, что злишься. Да вот только не ненависть это, а всё та ж любовь. Кого не любишь, тот больно не сделает тем, что уходит…
Рамси стиснул сползший с запястья на ладонь ремешок ошейника – потрёпанный, мягкий – нереально мягкий, будто границы его ощущений уже размывались небытием. Не думать! Не помнить! Встряхнувшись, он выпалил – ожесточённо и гордо – то, что всегда считал главным в жизни:
- Знаешь, я теперь – лорд Болтон! – И, не дожидаясь ответа, довольствуясь восторженным всплеском маминых рук, объявил со сдержанным, бессмысленным торжеством: – Отец мёртв. Я его убил.
- Жаль его… – болезненно нахмурилась мама. – Это очень несчастный человек был. Запрещал себе любить… Ты только не стань как он, сынок! Ты счастливым должен быть.
- Я уже никаким не стану, мам. – Рамси улыбнулся грустно и светло, без всякого сожаления. – Я сломал смертельный блок, морфин отработал своё, и я умираю сейчас в канаве от болевого шока.
Мама приблизилась ещё на шаг и мягко обняла его за плечи. Руки её были невесомы и теплы, как нагретый воздух или лучи утреннего солнца.
- Эта боль – только в мыслях у тебя, Рамзайка, – сказала она тихо и ласково. – И не она вовсе убивает тебя, а ты сам. Решил, что ничего дальше не будет, лёг да помираешь. А тебе жить надобно. Любой смысл выдумай и живи для него! Потому как, пока живёшь, всегда может что-то хорошее статься…
Что хорошее, что?! Рамси молча покачал головой, стиснув зубы. Мама, обнимавшая его, была теперь такой… настоящей. Ощутимой, тёплой и материальной. Даже волосы щекотали нос. И он не мог признаться ей, что убил отца не только и не столько за неё, погибшую много лет назад. Что собачий ошейник, намотанный на его запястье, – это больше, чем память о питомце. О ласковом и послушном, бесконечно преданном существе, которое просто попало между жерновами этой поганой грызущейся кодлы.
