На выходе из замка Хенри Хорнвуда встретил холодный порыв ветра, хлестнувший дождём, будто плетью; он поморщился и дёрнул вверх воротник, раздражённо махнув водителю, чтоб подъехал ближе. Это было поражение в битве, но не в войне. Хорнвуд не планировал отступать. Пусть эти святоши, неспособные прищучить шайку пиратов, лопочут про свой распрекрасный закон сколько угодно – он доберётся до поганого Вонючки. Выкрадет его из психушки и заставит прочувствовать всё, что испытала Донелла! А потом из того, что останется, соорудит приманку для Рамси Болтона. Если этот мерзавец действительно трахал своего раба и именно из-за этого так обошёлся с Донеллой – то придёт за ним, наверняка придёт. А пока можно организовать возле больницы скрытую засаду… Телефон ещё трезвонил, из него бормотали что-то об утечке информации, о проблемах в Дредфорте – Хорнвуд, погружённый в свои мысли, не вслушивался.
- Всех, заподозренных в шпионаже, стрелять без дознания, – выплюнул он наконец, раздражённо стягивая вымокшее пальто. – Ужесточите проверки. Неблагонадёжные нам не нужны.
Кирус проснулся среди ночи, резко хапнув ртом воздух. Похоже, что и рявкнул: с соседней койки что-то раздражённо бурчали в его сторону. Взмокший от пота, с суматошно колотящимся сердцем – он прислушался, выравнивая дыхание. Сквозь многоголосный храп и вздохи – обычный ночной шум казармы – слышалось тонкое жалобное завывание ветра. По жестяным подоконникам прерывисто настукивал то ли дождь, то ли мокрый снег. Всё спокойно. Всё спокойно… И всё равно неуловимо жутко.
Укладываясь обратно на влажную подушку, Кирус перебрал в голове возможные поводы для тревоги. С бойцами Первого Отряда вроде всё утрясли и перестали грызться, последнее понаехавшее с юга «начальство» порешили ещё позавчера… Выпотрошенные трупы так и висят на въезде в Пайр вниз головами – для ясности, что здесь болтонские молодцы базируются, а не прогнувшиеся под Хорнвуда шавки! Любана после обеда звонила, сказала, что хорнвудская дочка пропала – все войска на ушах, ищут… Это наверняка тоже свойских ребят работа, скооперироваться бы с ними!..
Любана.
Кирус вспомнил вдруг – резко, рывком, – откуда взялось это тошнотное чувство тревоги, – и волосы на руках встали дыбом. Сон. Мерзкий, тягостный. Уже не вспомнить в точности, о чём – только какие-то неуловимые образы, от которых пробирало холодком. Плёнки, жилы, тягучая слизь. Пустые, бессмысленные глаза на пухлом женском лице – и мерные движения челюстей. Торчащая изо рта младенческая рука – крохотные, будто кукольные пальчики сжимаются и разжимаются. Кирус зябко встряхнулся вместе с койкой – так что недовольно заворочался на верхнем ярусе Кога. В окна пайрской казармы всё настойчивей и тревожней барабанил дождь.
====== 20. Анимация снов (2) ======
- Сожалеешь?
Скучающее высокомерие в прозрачном взгляде сверху вниз; голос – всё такой же отстранённый и надтреснуто-сухой: над чем-то в этом мире и смерть не властна.
Русе Болтон был не из тех, кто оставил бы своего убийцу в покое. Он был из тех, кто из седьмого пекла дотянулся бы, пробрался в каждый сон, не давая забыть о содеянном. Раз за разом вынуждая испытывать ломку блока.
- Я служил тебе верой и правдой! – вытолкнул Рамси отчаянно, зло. – Всё исполнял, что ты говорил, воевал за тебя! Я действительно хотел быть тебе хорошим сыном! Так за что ты… единственное, что мне было дорого?!
Худое бесстрастное лицо дрогнуло от презрения.
- Вонючка тебе тоже верой и правдой служил, – небрежно проронил Русе Болтон и, склонясь ближе, осведомился язвительно: – Так за что же ты его на дыбе резал?..
Бесцветная бровь приподнялась, угол рта дёрнулся в полуухмылке; Рамси молчал, таращась в упор, не в силах выдавить ни звука, как и бывает в страшных снах.
- Ты наполовину Болтон, наполовину человек, и человек этот – Жертва, – объяснил отец просто. И, подавшись вперёд, с жутковатой, почти ласковой улыбкой признался: – Мне нравится твоя боль.
Рамси отшатнулся в омерзении, с подкатившей под горло тошнотой – всего-то на секунду. А потом смиренно опустил и взгляд, и руки. И с обречённым лицом жертвы шагнул вперёд, приоткрывая объятия.
Русе жадно сгрёб его, стиснул ладонями; короткий рывок – и, выщелкнув нож, Рамси с хряском всадил его отцу между рёбер. И от боли, хлынувшей в голову, в грудь, в пальцы – истошно взвыл над рухнувшим в ноги трупом. И продолжал кричать, уже вскинувшись в духоте кабины, – сипеть, хватая ртом воздух, над перекорёженными судорогой руками…
- Вонючка!.. Вонючка-а… – хрипло выть в темноту, требуя свою слабость, свой анестетик от ран, а на деле-то просто усиливая боль до предела. – Вонючка!..
Гриш сунулся навстречу из полумрака между передних сидений – перепуганный, заспанный. При виде шефа на помятой полудетской физиономии отразилась почти жалость.
- Милорд?..
- Иди спать, – сквозь зубы, на выдохе вытолкнул Рамси, крепко зажмурясь; боль слепила и мешала дышать.
- Я могу чем-то помочь? – предложил Гриш, уже пятясь.
- Нет! Убир-райся!..
