- Всё самое вкусное, – повторил Рамси вслух. – Самое вкусное – это боль. Многие думают, что я тащусь от убийств, – пф, бред. Смерть – это всегда бегство. Спасение от боли. – Он задумался, таращась в заляпанное окошко задней дверцы – на летящую вдаль заснеженную трассу; резко повернулся обратно: – Зачем, зачем вы засунули свою родную кровинку в детдом, Элиот? Почему не забрали его оттуда, когда он остался вашим единственным сыном? Может, тогда его участь была бы такой же лёгкой, как у предыдущего, мм?.. – Рамси говорил быстро, увлекаясь – почти веря в горечь своих упрёков. – Мой боец был таким неловким, так быстро отправил счастливчика в мир иной! Я гораздо искуснее, поверьте. Ваш последний сынишка радовал меня криками до-олго, – заявил он сквозь широкую улыбку – сладкую-сладкую… чуть подпорченную нехваткой верхнего резца. – Недоумки – открою вам секрет – реагируют на боль почти как нормальные. Но это я ещё проверю, ведь на очереди – ваши дочурки. У них с мозгами порядок, верно?..
Всё это время Элиот что-то говорил. Рамси не слушал. Много злости, мало страха – невкусно. Он хлебнул ещё вина – как же быстро разбирает… И, бросив игрушку на пол, непринуждённо выщелкнул нож.
- Мы, кажется, въехали в лес, – поделился он наблюдением. – Ух, как трясёт.
Пол под ногами ходил ходуном – то ли из-за лесной дороги, на которой Гриш недостаточно сбавил скорость, то ли из-за того, что надо жрать перед приёмом спиртного чуть чаще, чем раз в два дня…
- Я тебя уничтожу. Ты дерьмом собственным будешь давиться, ублюдок, когда до тебя доберутся мои южные партнёры. Ты…
- Может быть, – легко согласился Рамси. – Но тебе-то прямо сейчас от этого не легче.
С теми, над кем работает, он всегда переходил на «ты».
Первый надрез он сделал, когда машина ещё не остановилась. Получилось криво: вместо новой улыбки приунывшему Элиоту – какой-то непонятный зигзаг, задевший к тому же глаз. Основательно, глубоко: Рамси пошатнулся в процессе – к счастью, не так сильно, чтоб доткнуть до мозга и похерить всю работу, но стеклянистая жижа выплеснула на распоротую щёку и глазное яблоко сдулось. Элиот заверещал не хуже Фрея – аж уши заложило в замкнутом-то пространстве.
- Сто-ой! – досадливо рявкнул Рамси водителю: швыряло так, будто машина вот-вот перевернётся. – Пересрался, салага?! Иди-ка сюда!
Он хлебнул ещё. Было весело и легко, и мысли просты и логичны: откажется идти – будет следующим. Но Гриш послушно заглушил мотор и влез в фургончик. Рамси обернулся с азартным оскалом – таким широким, что холодок тронул дёсны: ещё страх, ещё лакомство!
- Записывать ничего не надо! – объявил он добродушно. – Только наблюдать и быть на подхвате!
Гриш молча ткнулся спиной в угол – Рамси уже не смотрел. Глотнув ещё кисловатой терпкости, он шагнул ближе к тяжело сопящему одноглазому Элиоту.
- Ты! – обвиняющий тычок ножом. – Собирался живьём скормить меня свиньям, я узнал это от прессы. Давай-ка пофантазируем, что они прежде всего отъедают? – чокнуто расширив глаза, Рамси таращился на жертву: пол всё ещё качается под ногами, нож намертво стиснут в руке. – Если ты связан, то наверняка нос!
Удар был снизу вверх – хрящ поддался легко, а вот в костях спинки носа лезвие застряло; Рамси с досадой выдернул его и нагнул Элиоту голову – истошный вой сквозь бульканье – чтоб не захлебнулся раньше времени кровью. Отрезанный кусок так и свисал на толстом шмате кожи – Рамси дёрнул его раз, другой под рыдающие вскрики, не смог оторвать и отчикнул ножом.
- А потом они бы выгрызли тебе щёки – это самое вкусное! – заявил он, не слишком огорчась неудаче; ещё глоток вина – и, сунув бутыль в руки Гришу, Рамси оттянул и откромсал Элиоту обе щеки.
Кажется, тот умолял остановиться и тонко, будто девка, голосил. Кажется, Гриш издавал какие-то утробные звуки – Рамси спешно отобрал бутылку, пока на неё не наблевали. Опять повернулся к Элиоту:
- Теперь уши!
После ушей свиньи принялись бы за другие мягкие части – Рамси, допив бутыль, был в этом абсолютно уверен. Живот он резал прямо через одежду, по кускам: целью было не вспороть, а «изгрызть». Цепко хватая пальцами, хлюпая в крови, отсекал что попадалось: складки кожи, жира, дёргающиеся мышцы… Рванул и отрезал бугристый фартук нутряного жира – и, забираясь всё глубже, взялся за кишки: горячие и слизкие, не уцепиться, белесовато-розовые колбаски с дерьмом. Вытягивал, с силой раздирал, непорвавшееся – рубил короткими ударами ножа. Плевать на мерзкий запах! Элиот истошно вопил, булькал – раскуроченное подобие лица со вспоротой глазницей, с дырой на месте носа, без губ; в конце концов от нового рывка за моток кишок – должно быть, умирая – он безвольно выплеснул кровавую рвоту. И Рамси, уже слишком неповоротливый из-за выпитого, не сумел увернуться.
- Вонючка! – окликнул он, ощерясь. – Я, похоже, испачкался… Вонючк?!
