- Вставай! – хлестнуло сверху, переломанную кисть вывернуло до нового хруста, до приступа тошноты.
Одуревший от боли, Хорнвуд мешком перекулился через порог; его куда-то вели в темноте – он покорно ковылял, скособочась, только бы ломающая пальцы хватка ослабла. Он опомнился уже пристёгнутым цепями к стене – и только сейчас в ноздри вбилась ужасная вонь: тошнотворно-сладковатая гниль протухшего мяса.
- Я притащил её тебе для компании, – донеслось из темноты. – Не блевал только потому, что нечем!
Скосив глаза, Хорнвуд разглядел висящий рядом на цепях источник запаха: что-то слизкое, клочковатое, изломанно-тощее… Обкорнанные тростинки пальцев, свисшая голова с облезлой паклей волос… Он осознал, что это женский труп – полуразложившийся, без кожи, – и подавился воплем ужаса, перешедшим в бурную рвоту. Отдышавшись, заставив себя глянуть ещё раз, Хенри испытал почти облегчение: нос с горбинкой. Не Донелла…
- Где моя дочь?! – выдавил он сквозь ещё один рвотный спазм.
- А у меня ведь… больше ничего и никого нет, – невпопад признался ублюдок, будто сам ужасаясь этому открытию; в полутьме тускло высверкнул нож. – Я не приспособлен к нормальной жизни, нормальным людям, к нормальным… отношениям?..
Вспышка боли – внезапная, будто щёлкнуло током; собственный вопль ударил Хорнвуда по ушам, раскатившись под сводами башенки.
- Где Донелла?! Где Доне-елла-а-а?! – он ухватился сознанием за последнее и единственно важное – и повторял, повторял, повторял.
- А что, если бы я цеплялся за него до последнего?! Во что бы он ни превратился?.. – чокнутые интонации ублюдка были частью боли, частью сумасшествия: они звенели страхом и едва ли не отчаянием.
- Где Донелла?! – выл в ответ Хорнвуд – уже сорвав голос: боль ползла по руке, выжигая разум, и узкая полоса кожи – длиннее, длиннее – тянулась всё дальше от его тела.
- А вот предел своего терпения я не знаю, – бесцветный взгляд без капли рассудка наконец вперился ему в глаза. – Не знаю, насколько должен измениться мой… объект, чтоб я взбесился, убил его и ушёл куда глаза глядят… – Тусклый блик ножа трясся, трясся, умножая боль. – А ведь всё из-за того, что я просто… просто упустил его. Упустил из-под контроля. Потерял!
Полоса кожи лопнула, оставив огненно-жгущий след, но Хорнвуд задавил вскрик и замер. Предчувствовал: сейчас. Что-то самое главное, самое страшное – будет сейчас.
- И знаешь, кто виноват?! – округлившийся взгляд светил теперь уже абсолютным безумием. – Ты и прочая нечисть. Сейчас приведу её – узнаешь, каково это! Смотреть, как уничтожают единственное, чем дорожишь…
- Донелла! – громыхнул Хорнвуд, изо всех сил рванув цепи. – ДОНЕЛЛА!!!
Рамси подхватил с пола что-то увесистое, металлически звякнувшее, и исчез в глубине постройки. Пока Хорнвуд яростно бился на привязи, оттуда слышался только треск отдираемых досок – и затем тишина. Тяжёлые шаги… Ублюдок медленно выступил из темноты – громоздким несуразным силуэтом. На руках он нёс иссохший труп с окоченело торчащими ногами.
- Посмотри на маму, посмотри на папу! Я обещал тебе их показать! – напевал он хрипло. – Как же ты не дождалась этого, Донелла? Испортила такой красивый план… – И, не поворачиваясь к новой жертве, сообщил: – Если вас это утешит, лорд Хорнвуд… она умерла чистой. Я её не пытал и не насиловал. Просто потому, что она нахрен мне не…
Дикий рёв и странный, трескучий взлязг цепей раздались одновременно – Рамси успел опустить труп на кровать, а повернуться – уже нет. Он понятия не имел, как Хорнвуд, выдрав из стены крепления, пересёк комнату так быстро – недавнего хозяина положения просто сшибло с ног и втоптало в пол.
Хенри Хорнвуд не умел драться – но был разъярён за гранью человечьего облика. И весил в два раза больше. Он обрушился бурей свирепых ударов; если бы Рамси закрылся – был бы просто растоптан вместе с прижатыми к телу руками. Но Рамси не настроен был защищаться – он, как и Хорнвуд, намеревался только убивать.
Глубокие пинки в живот, хрусткие – в грудь: вышибли воздух, ослепили, скрутили кишки… Игнорируя боль, не дыша, Рамси извернулся и пнул в ответ – снизу вверх, пружинистой силой всего тела. Шипованная подошва ушла в мягкое, короткий хрюк – и смердящая рвотой туша обрушилась на него, погребя под собой. Шею сдавило липким, тошнотно-тёплым, ударило затылком о пол: навалившись, недоободранный Хорнвуд душил своего палача – яростно, нетерпеливыми рывками, пытаясь раздавить ему горло. Вцепись в эти руки – и крышка: их не разжать. Задыхаясь, изо всех сил давя чужие пальцы подбородком, Рамси нашарил в кармане нож; лезвие не открывалось, не открывалось…
«Как же идиотски будет сдохнуть с ним в руке», – мысль – отстранённо-нелепая – тупо билась в голове, пока жажда вдохнуть не заполнила собой всё. Отчаянным рывком вскинув руку, Рамси всей оставшейся силой всадил рукоять противнику в шею. Сбоку: он помнил, там точка, удар в которую может остановить сердце. Шанс был один, и он истратился: Хорнвуд отбил ослабшую руку подростка в сторону… И, захрипев, придавил его разом всем весом. Всем мёртвым весом: Рамси всё-таки попал.
