«Свой человечек» из Норсбрука позвонил, когда Второй Отряд остановился на обочине трассы: Парус запросился «на горшок». Кирус отошёл с телефоном подальше от галдящих сослуживцев: его потряхивало, не мог их больше слушать, не мог сосредоточиться… Закуривая последнюю сигарету из недавно купленной пачки, он принимал новости: утром будет показательное построение с пресс-конференцией, назревает какой-то серьёзный движ, в курилке только и разговоров, куда делся Хорнвуд… В торопливую речь «своего человечка» вплелись короткие гудки: параллельный звонок. Быстрый взгляд на экран – и Кирус до хруста вжал зелёную кнопку:
- Любана!.. – и закаменел весь, услышав из трубки мужской голос.
- Ну привет, «Мушш»! Известный также как Кирус… Это руководство дредфортской базы. Твоя баба у нас. Она брюхатая, нос курносый, кольцо у неё с печаткой, а подмышкой слева шрам, если вдруг не веришь.
Отклеившись от пересохших губ, под ноги упала тлеющая сигарета. Визгливая трепотня Вареши, бубнёж Паруса – остались вдруг далеко-далеко, в другом мире, а в этом – был только давящий на уши гул крови.
- Пусть что-нибудь скажет, – выдавил Кирус мёртвым голосом.
- Обойдёшься! Пореши Рамси Болтона и предоставь труп любому из наших людей. Иначе даже не представляешь, что с ней будет. Начнём, пожалуй, с принудительных родов!
- Пусть что-нибудь скажет!!! – рявкнул Кирус чокнуто, срывая голос, но в трубке уже повисли гудки.
Сил осталось только доковылять до кровати и рухнуть. С приятной усталостью пришла и боль: в распухшей стопе и во всём избитом теле, – но Рамси только тихо улыбался, прижмурясь. Боль не значила ровным счётом ничего, как и то, что постель была чужая, и полотенце, которым он вытер, искупав, питомца и себя, – тоже кем-то пользованное… В его мире, выстроенном заново из кусочков, пока не было места брезгливости, была только прохлада простыни и упоительное тепло Вонючкиного тела, льнущего к рукам. Счастье и запредельный уют: прижаться каждым дюймом кожи и пропитываться насквозь, ни о чём не думая… Ближе, ещё ближе.
- Потрогай меня, – приказал Рамси глухо, уткнувшись переносицей, лбом, зажмуренными глазами в горячую жилистую шею.
- Как, мой лорд?.. – с испугом поразился Вонючка; он жался всем телом, но руки так и лежали беспомощно распрямленными: одна под боком хозяина, вторая поверх. Незыблемое правило: не цапать лапами!
- Руками. Обними.
И, дрогнув едва заметно в первую секунду, Рамси с глубоким вдохом вытянулся всем телом – ощущая кожей ошрамованные запястья, тёплые широкие ладони, подушечки каждого из девяти пальцев, прижавшихся робко и неверяще. Тревоги не было. Не было ни духоты, ни неудобства, ни загнанного глубоко в подсознание панического страха. Только тихое-тихое завороженное мурлыканье – тепло, уют, тягучее упоение…
А ещё – нелогично и невероятно – защищённость. Он был теперь в безопасности.
И будто признавая поражение, будто поверяя самую постыдную тайну, самую горькую слабость, Рамси выдохнул возле Вонючкиного уха – едва слышно, обречённо:
- Я тебя люблю.
Вонючка замер. Даже дышать, казалось, забыл. Восхищённо всхлипнул…
«Я тоже! Тоже, больше жизни! Жизнь за вас отдам!» – Рамси видел это в Вонючкиных глазах. Слышал в сдавленном, безумно счастливом пёсьем скулеже. Любовь-благоговение – в этом и был весь Вонючка, и ответные слова его были необязательны. Обязателен был только он сам. Рядом. Всегда.
- Завтра будет бой.
Рамси взял онемевшего питомца за голову – крепко, обеими руками, прижал большими пальцами тонкие хрящики ушей, потёр – никак не натрогаться. Глаза в глаза – до сладкой боли растворяться в обожании.
- Я разрешаю тебе применять насилие к кому угодно, разрешаю навсегда, – твёрдо, раздельно произнёс он, упираясь лбом в Вонючкин лоб. – Я разрешаю тебе говорить с кем угодно, если от этого зависит наша безопасность. Ты не погибнешь из-за блоков. Никогда больше.
- Спасибо, мой лорд… – севшим голосом шепнул Вонючка. – Я… счастлив буду защищать вас… И сохранить жизнь вашему ценному имуществу! – он просиял и прижался ещё ближе, ещё сильнее, всё так же влюблённо таращась. – А трогать вас мне тоже всегда будет можно? – выдал опьяневшим от счастья голосом – и, извиняясь всем видом и за нахальство, и за слишком явный рельеф своего тела, беззащитно заморгал.
Рамси прижмурился в ответ на прямой сияющий взгляд. Каким далёким казалось теперь прошедшее утро – какой-то другой жизнью, не-жизнью, что ли: всё то отчаянье и отвращение, когда Рамси, увидев по телевизору свою «вылеченную», «бывшую» игрушку, подумал, что это уже не Вонючка… И внезапным ярким осознанием, вспыхнувшим за какую-то секунду, – он понял: даже если это Теон Грейджой – непривычно болтливое и даже нагловатое существо, – то в этом нет катастрофы. Пока это существо смотрит с таким обожанием, ловя каждый звук, пока прикасается так, будто в этом счастье всей жизни, – вообще ничего больше не важно.
