К югу от Австралии на «ревущих сороковых» у Федора случился «broaching» (если не ошибаюсь, в русской терминологии — тоже «брочинг») — ситуация, когда шквал кладет сильно запарусившую яхту на борт и мачта почти касается воды. В общем-то это не столь необычное происшествие, не столь «смертельное»: после какого-то короткого периода шквал стихает и яхта снова возвращается в нормальное положение; плавание и жизнь продолжаются, только вычерпай воду из кабины. Но у Федора произошло необычное: па- рус-грот «зачерпнул» воду, и яхта не могла выпрямиться, лежала на борту. Был ветер, волна и холод. В полузатопленной каюте нельзя было находиться. Федору пришлось сидеть, привязавшись страховочным поясом, на голом борту яхты трое суток. Он сидел, обрызгиваемый холодной водой и обдуваемый холодным ветром. «Ревущие сороковые — это совсем не то, что сороковая параллель Парижа. Я застудил там почки и долго потом мучился», — говорит Федор. Он сидел согнувшись на скользком борту полуопрокинутой яхты и ждал смерти. Он был один в безмолвном океане, и помощи ждать было не от кого, хотя EPIRB, радиобуй, подающий сигнал «SOS» через спутник, и был активизирован. Но берег, в данном случае — австралийские ВМС, никогда не торопится посылать корабли на поиск, требуются определенные условия, чтобы быть уверенным, что этот сигнал не фальшивый (до 80 % сигналов с яхт — фальшивые): должен сработать второй буй (на гоночных яхтах их два). По каким-то причинам замерзающий Федор не смог послать второй сигнал. Несколькими годами раньше Tony Vonimore — американский яхтсмен — оказался в кабине перевернутой яхты, у которой отвалился массивный киль. Топу с отрубленным пальцем просидел под яхтой несколько дней, но было включено два буя, и австралийский фрегат спас его. У Федора не было возможности повторять «SOS» и не было надежды выжить. «Единственная надежда была на Николая-угодника, моего покровителя», — и он дотронулся до маленькой иконки, висящей на груди. Я — до глубины души атеист, всегда снисходительно смеющийся над верующими в бога людей, — слушал Федора и понимал, почему он глубоко верующий: когда остаешься наедине с природой, равнодушной к твоей беде, с природой, которой все равно, будешь ты жив или превратишься в мертвый протеин и станешь пищей для рыб, с природой чаще жестокой, чем доброй, когда ты один в целом океане и ни одного живого существа человеческого вида на сотни морских миль, то ты готов поверить в любого духа, тебе он нужен — или ты сойдешь с ума еще до наступления смерти. У многих яхтсменов-одиночек, длительное время находившихся в изоляции от себе подобных, то есть от людей, были галлюцинации: на яхте появлялся то «святой», то адмирал Нельсон, то пират Дрейк. Федор когда-то в молодости чуть не стал семинаристом, его чувствительной душе художника нужен был духовный образ, и смельчак нашел его в мифическом Николае-угоднике, иконку с изображением которого он всегда берет с собой в походы.
Холодный, голодный, сидел Федор многие-многие часы на полуопрокинутой яхте в бушующем океане в ожидании то ли смерти, то ли чуда. И чудо свершилось. Парус, зачерпнувший воду, разорвался по шву, и яхта не спеша поднялась. «В Sable d'Olone, — продолжал свой рассказ Федор, — перед началом гонок я видел, что нитки швов на гроте уже старые и нужно бы прострочить новые швы. Но парусный мастер был сильно загружен, и я вышел в плавание так. Сделай я ремонт парусу — вряд ли ты, Петр, услышал бы мой рассказ». Он не сказал, что его спас Николай-угодник, но я видел глубокую веру в это. Ну что ж, такой человек, как Федор Конюхов, может позволить верить не только в себя самого, но и в бога. Тем люди и отличаются друг от друга, что у каждого из нас есть духовность, своя душа и вера.
Мы вчетвером провели чудесный день на борту нашей маленькой «Педромы» и были рады тому душевному теплому контакту, который установился между нами. Такой контакт возможен только с хорошими добрыми людьми. Через несколько дней Ирина пригласила нас к себе на русский борщ. «Когда закончим наши странствия, — сказал Федор, — купим с Ириной яхту и будем жить на ней, как вы». Но мне кажется, он никогда не оставит свои путешествия-странствия, покой ему только снится. Продолжай, Федор, славить Россию, иначе без таких богатырей-былинников стыдно будет нам всем называть себя русскими. На прощание Федор подарил мне книгу Алена Бомбара «За бортом по своей воле», которую он брал в рейсы. Книга просолена, подклеена, но для меня она просто реликвия.
