Собственный внушающий шёпот возвращает в реальность, пробуждает от дикого ужаса, что сковал все тело. На лбу испарина. Меня подрывает с кровати; принимаю сидячее положение, свесив ноги с высокой кровати. Глаза легко фокусируются в темноте. Кажется, сейчас глубокая ночь. Решаю вернуться обратно в постель, не обращая внимания на очередной неприятный сон. Со временем уделять внимание подобным вещам становится крайне сложно, поэтому наилучшим и, пожалуй, логичным решением является просто спать дальше.
Но как только голова касается мягкой подушки, чуть мокрой от собственного пота, глаза приковываются к тонкой линии света, что берет начало где-то в коридоре. Любопытство снова накрывает с головой, поэтому встаю с кровати, не забыв бросить отрывистый взгляд на часы.
Три часа ночи. Неудивительно, что кому-то в доме пришло в голову позависать с включённым светом… Единственный человек в этом доме, помимо меня — это Зейн. Интересно, он отошёл от стычки с отцом?
Нет, Белла. Тебе неинтересно. Тебе неинтересно узнать, проплакал ли он всю ночь. Неинтересно, выпил ли весь алкоголь в доме. Неинтересно, не наложил ли на себя руки…
Кого ты обманываешь? Будь честна хотя бы с самой собой.
Ноги уже несут в спальню к парню, что никак не решается погрузиться в сон. Босыми ногами холод древесного пола ощущается особенно остро. Но этот дискомфорт кажется таким неощутимо жалким, когда мысли мечутся вокруг кареглазого. В комнату несёт невероятный порыв лисьего любопытства, которое побороть не в силах даже заклинание «Круциатус». Слегка воротит от собственной ничтожности.
Но как только взгляд находит одинокую фигуру Зейна, мысли о никчёмности действий улетучиваются в дальний ящик, под массивный, увесистый замок. Просыпается желание выслушать… долгий и муторный трактат о жизни и насущных проблемах.
— Зейн? — стучу по дверному косяку, перед тем как войти в комнату. Кажется, впервые он оставил за собой открытую дверь.
Кажется, я впервые в комнате парня. Здесь пахнет им. Пахнет мускусом и шоколадом, что вкупе сводит с ума. Хочется уткнуться в подушку и вдыхать, вдыхать, пока лёгкие не откажут.
— Белла? — кофейные глаза сразу же бросаются на меня. Становится стыдно за то, что я откровенно рассматривала его, поэтому сразу же отвела взгляд в пол.
Он лениво поднимает голову, словно кто-то дернул его за острый подбородок. Линия челюсти особенно выражена, волосы вьются в беспорядке. Видно, он пролежал в подобной позиции долгое время — на диване, с бутылкой дорогого виски в руках.
Лицо парня искажается в глупой улыбке, когда я полностью выхожу из-за арки. Становится слегка не по себе, когда приходит осознание, что короткие шорты и широкая толстовка вряд ли скрывают достаточное количество оголенного тела. Но вязкий голос Малика заставляет расслабиться и убедиться в том, что он невменяем и явно передвигаться быстрее меня не сможет.
А ему и незачем быстро передвигаться.
Он ведь меня не тронет.
Ведь не тронет…
— Ты меня достала!
— Не веди себя, как сука, я больше такое не потерплю, поняла меня?
— Я, блять, не слышу твоего ответа!
И в голову мгновенно врываются те моменты, что жестоко полоснули ножом сердце. Такой контраст между его обычной злостью и этим глупым, по-детски нелепым выражением лица. Эта уже до боли знакомая ухмылка с толикой печали и тоски. Гребанная метафора.
Сам Малик — гребанная метафора.
— Ты что-то хотела? — спрашивает он, откинув голову на мягкую подушку.
— Я… я уже ухожу.
— Не ври, — тёмные глаза внимательно следят за каждым моим движением, заставляя чувствовать себя ещё более скованно и неуверенно.
Глупая недостаточно длинная толстовка.
Глупые короткие шорты.
Глупая я.
Зачем пришла? Теперь отвечать на такой бестактный вопрос.
— Скажи честно, зачем пришла? — мямлит парень под действием алкоголя.
— Подумала, что ты свет не выключил, — отчасти правду ответила я, облокотившись о косяк двери.
Зейн лишь хмыкнул, пожав плечами. Затем, схватив бутылку, снова сделал пару смачных глотков. Настолько увлечённо он пил, что тонкая струйка багрово-янтарной жидкостью начала медленно стекать по идеально ровной загорелой коже. Затем он, откинув бутылку в сторону, вытер остатки рукой. В глаза бросились напряжённые вены на руках, от чего в голове зародились причудливые картинки изящных рук Гарри. Таких родных.
— Он мудак, да? — неожиданно спросил Зейн, глядя куда-то себе под ноги. Резво приняв сидячее положение и склонив голову, слегка ухмыльнулся он. Затем его глаза стрельнули, встречаясь с моими, слегка напуганными, но не выдающими этого.
— Кто?
— Не делай вид, что не поняла, о ком я, — зашипел он. — Мой отец! — крик показался мне совсем неуместным, особенно, учитывая тот факт, что сам Зейн очень расслаблен. — Джаавад никогда меня не любил. Ублюдок.