— Принёс тебе кофе и круассан, — улыбается он, плотно закрыв за собой дверь. В палате мы частенько обсуждаем вещи, которые посторонним лучше не слышать. Они решат, что мы чокнутые, либо упекут за решётку.
— Спасибо, — стараюсь быть таким же приветливым, как он, но удаётся с трудом.
— Что нового?
— Если бы я попал в рай, то был бы несчастен, — выпалил я, вдруг вспомнив о последней книге, которую прочёл.
Хоран недовольно покачал головой, бросив быстрый взгляд на пополнившуюся стопку книг, что покоятся на прикроватной тумбе. Парень сразу понял мотив моих слов.
— Потому что ты, увы, не достоин рая, — он подаёт мне кофе, продолжая монолог утомившимся голосом. — Все грешники в раю были бы несчастны.
Рай действительно не кажется моим домом. От этих мыслей хочется по-детски зареветь, но вместо этого беру в руки горячий картонный стакан с терпким содержимым, проглатывая свои грехи. Горячая жидкость обжигает горло, оставляя за собой приятный шлейф наслаждения.
Я много думал о жизни после смерти. И изрядно от этих мыслей устал. Меня совсем скоро выпишут, поэтому о смерти думать пока рано.
— Опять ты в облаках летаешь, — Найл присаживается на кресло напротив кровати, вальяжно закинув ногу на ногу. — Поешь. Совсем исхудал.
— Просто я модель, придурок. Это такая диета.
— Какая? Болеутоляющие и крепкий кофе? — саркастично отрезал он.
— Что насчёт твоей визы? — перебиваю его, чтобы этот детский спор не продолжился.
Найл мгновенно расплывается в довольной улыбке, сощурив глаза. В голубой радужке словно засияло множество кристаллов. Настолько счастливым я давно его не видел. Действительно счастливых людей вообще не видел последние несколько лет. Хотя, возможно, способность видеть хорошее я просто напросто утратил за долгое время работы на садистскую кампанию.
Хоран последний месяц активно занимался восстановлением своего гражданства в Ирландии, чтобы наконец вернуться на родину. Его закал я разделял с особым удовольствием, поэтому с радостью помог, чем смог. Всё-таки связей здесь у меня больше, чем у ирландца. И какова радость, когда он наконец отвечает, что визу одобрили и он возвращается обратно.
— Это просто… просто замечательная новость! — вскакиваю с кровати, вцепившись в парня объятиями.
— Полегче! Кофе разольёшь, — рассмеялся он, стараясь держать дистанцию. — Но я и правда очень счастлив. Спасибо тебе.
— Ты заслужил как никто другой, — выдавливаю улыбку, похлопав его по плечу. — Особенно после всего, что случилось.
Найл понимает, к чему клоню, поэтому лишь учтиво кивает, стараясь стереть из памяти Мэдисон. Девушку, которая напрочь изменила его принципы, повернула жизнь на сто восемьдесят градусов, растопив лёд. У них была платоническая любовь, я бы даже сказал «братская».
Найл задумчиво смотрит под ноги, погрузившись в свои мысли. Чувствую себя виноватым, что вообще затронул эту тему.
Ну вот не придурок ли? Лучший друг пришёл с прекрасной новостью, а ты, дебил, ему напоминаешь о мертвой подружке?
Кажется, у меня не все дома…
— Ты как? — спрашиваю, ожидая ответа. Через мгновение голубые глаза встречаются с моими, и на одном дыхании он отвечает:
— Я всегда буду любить ее.
— Я знаю, — отвечаю, выдавив улыбку. — Знаешь, а ведь я буду скучать.
— Да ладно?! Сам Гарри Стайлс будет скучать по мне…
Мы в последний раз заливаемся смехом; в последний раз делаем глоток остывшего кофе; в последний раз смотрим друг другу в глаза, абсолютно неуверенные, встретимся ли вновь. И от этого снова невыносимо больно.
***
После прощания с Найлом меня окатила лёгкая меланхолия. С одной стороны, я бесконечно счастлив за друга – его пристанище снова с ним. Во мне бесится эгоизм. Я как чертова кошка!
Лидия… день рождения Беллы.
А ведь я дарил Изабелле кошку. Она, наверное, так и не забрала ее. И несчастное животное усыпили. В этой жизни нет ничего прекрасного. Все до костей омерзительно.
Как бы хотелось немного успокоиться… виски трещат. Сейчас бы чего-нибудь крепкого. Не кофе. Посильнее.
Но у меня нет доступа к алкоголю, лишь сигареты, с которыми тоже жуткая дилемма. Так как в больнице нельзя курить, приходится выкручиваться. Сегодня понедельник, а значит, на ресепшен дежурит Клэр — моя любимая медсестра. Девушка очень понимающая и отпускает на крышу, что является непозволительной роскошью.
Накидываю толстовку, обуваюсь и выхожу из палаты, закрыв дверь. Как только замечаю блондинистую макушку, ускоряюсь, спрятав кулаки в карманы.
— Клэр, как твои дела? — упираюсь локтями о высокий стол для регистрации, бросая заинтересованный щенячий взгляд на молодую барышню.
— Господи! Напугал, — она хмурит брови, закатив глаза, напомнив Беллу…
— Клэрити, пустишь на крышу?
— Ты обещал, что прошлый раз будет последним, — шипит она максимально тихо, чтобы никто не обратил на нас лишнего внимания.
— Это, честно, будет самый последний, — умоляю я, ощущая себя малым ребёнком из пятого класса, что клянчит у учительницы телефон.
— Самый последний в смысле «я все равно снова припрусь» или честное «самый последний раз, клянусь на Библии»?
Дайте подумать…