Дутов слушал с отвращением, но ничем не мог возразить. Ильиничну в городе побаивались, особенно на Париже, где она жила. Предпочитали не связываться — кому охота? И сам Дутов ее побаивался.
А старухе только того и надо. Она про себя думала: «Пусть я старая и маленькая, но уважить себя заставлю». И заставляла. Все знали ее как специалистку по мелким неприятностям, вот и старались обходить стороной, словно кусачую собачонку.
Вот и сейчас — с каким удовольствием Дутов выставил бы старуху вон! А вот нельзя. Чуть что не так — начнет склочничать, писать кляузы, жаловаться, что милиция и сама не работает, и сигналы от граждан не принимает. И пожалуйста — вот тебе еще одна мелкая неприятность…
Приходилось слушать, кивать, терпеть и делать вид, что все очень серьезно, что разделяешь старухино негодование и готов тотчас действовать…
— Молодой-то совсем от рук отбился, — слышался мстительный голос старухи. — Раньше — парень как парень. А щас каждый день пьяный. Все куда-то ходить, ходить… Домой — за полночь. А вчера с дружками орать стали песни, никакой возможности спать…
— Кто? — вяло спросил Дутов, отвлекаясь от своих дум и изнуряющей зубной боли. — О ком разговор?
— Да младший, — терпеливо пояснила старуха. — Зинкин сын.
— Паклаковой Зинки? — уточнил Дутов. Паклю он еще не знал. Пакля по-серьезному не попадался. — Так… И что?
— Я ж говорю! Разболтался совсем парень. Пьяный ночью ходить. Песни ореть. Вино сумками носить… Где такие деньги?
— Ага, — сказал Дутов и проставил загадочный знак на бумаге.
Моментально в его голове созрел нехитрый план. Послать участкового. Собрать жалобы с соседей. Составить протокольчик. Указать на недопустимость антиобщественного поведения. Одним словом, пустить все по накатанной колее. И вот: с одной стороны старуха успокоится на ближайшие две недели. С другой — лишний плюсик в актив райотдела. Пусть незначительный, но в отчетности не помешает.
— Ладно, Ильинишна, — сказал он, вставая и намекая на окончание разговора. — Будем принимать меры. Придет от нас человек — ты все ему расскажешь.
— Вот, вот! — обрадовалась старуха. — Кто придеть-то? Аркашка опять?
— Да, Аркадий Михалыч. Участковый, ты его знаешь.
— Скоро ждать?
— Ну… завтра. Может, через пару дней. Скоро. Ильинична, уходя домой, словно на крыльях летела.
«Кто после этого скажет, — думала она, — что я дряхлая и никчемная? Никто не скажет. Маленькая я, а столько во мне характера!»
«Маленькая ты, — думал в свою очередь Дутов, — а сколько ж от тебя вони…»
Вот уже второе утро Кирилл просыпался с чувством горечи и потери. Он до сих пор переживал из-за того разговора на повышенных тонах, который произошел с Машкой в ночном лесу. Он клял себя последними словами, что сорвался, но было поздно.
Может быть, сдали нервы, может, слишком много проблем и неприятностей свалилось на голову за последнее время… В любом случае, как считал Кирилл, он безнадежно упал в глазах Машки. И никогда больше она не скажет ему, что он надежный. Это было горько и обидно.
А все так хорошо начиналось! Разве мог Кирилл раньше помыслить, что у него с Машкой будут какие-то общие тайны, общие дела? Да еще какие дела! Он помнил, как шли они вместе по темному саду, держась за руки, как помогали друг другу, спасаясь от кошмарного чудовища. И ничего не боялся Кирилл в те минуты, пока Машка была рядом. Что угодно был готов сделать, лишь бы уберечь ее, помочь, защитить.
А чем все кончилось? Распустил сопли, разорался, накинулся на девчонку. Словно затмение какое-то нашло.
Теперь это паскудное затмение развеялось. Теперь Кирилл с радостью побежал бы с Машкой хоть на край света, без раздумий бросился бы в бой с сотней коров-мутантов. Да только она сама сказала — не нужно ничего. Наверно, разочаровалась.
Кирилл заметил, что волнуется, думая о ней. И думает, пожалуй, слишком часто. И все время представляет ее перед глазами: то собранную и серьезную, то растерянную, испуганную, слабую. И снова жутко хотелось защитить ее, обнять, утешить…
Кирилл все пытался вспомнить волшебные секунды на крыше будки, когда Машка обняла его. Он в той горячке даже не обратил внимания, даже не смог запомнить — как это было. И все пытался вернуть в память — как касается лицом ее лица, как гладит ее волосы.
Он думал, как классно было бы сейчас зайти к ней домой, поставить в угол оружие, неторопливо и серьезно что-нибудь обсудить. Вот это жизнь! Не то, что торчать на Гимназии и зевать от скуки, слушая, как кто-то кому-то собирается дать в рожу. Или уже дал. Или сам получил.
И вроде можно зайти. Вроде даже есть о чем поговорить. Но какое-то странное чувство не пускало. Казалось, что-то пролегло между ним и Машкой. Ну придешь… Привет — привет. А дальше?
Между тем, дома на антресоли все еще лежала полупустая жестяная коробка и ждала, когда в нее положат недостающую сумму. Кирилл уже понял, что ждать какой-то счастливой случайности не стоит. Никакой удачи не подвернется, если только сам не пошевелишься.
