Тут он одним ловким движением вынул у меня из груди сердце, ополоснул его холодной водой и за считаные секунды острым ножом искромсал его в мелкий фарш. Он не пролил ни единой капли крови. На моей коже не осталось даже намека на шрам. Он бросил фарш в соус, увеличил огонь до максимума и пару минут его мешал. Пританцовывая, поставил на стол две тарелки и, очень довольный собой, уселся напротив. А потом, глядя мне прямо в глаза, он с аппетитом сожрал мое сердце. Запил его красным сухим, убедился, что я не собираюсь есть, и сожрал вторую порцию тоже. Промокнул губы льняной салфеткой (при этом оставил на ней кровавый след), поклялся мне в вечной любви, помог одеться и выставил за дверь.
Я шла по ночному городу, полная луна катилась за мной по пятам, и впервые в жизни я не слышала, как от быстрой ходьбы гулко стучит мое сердце. Это было немного непривычно и поначалу сбивало с толку, но довольно быстро выяснилось, что в жизни без сердца есть свои плюсы.
Например, у меня больше не закладывало уши в самолете. Я перестала краснеть – от чего бы то ни было. Моя кровь больше не повиновалась сердцу – теперь ею управляли только фазы луны, приливы и отливы. Мое сердце больше не замирало от ужаса или от любви. Я могла танцевать до упаду, петь на ходу и не испытывать при этом ни малейших неудобств. И пока все мучились от головной боли из-за весенних перепадов температур, я только пожимала плечами: у меня больше не было давления, а значит, подниматься или опускаться было совершенно нечему. В новостях говорили только о смертельном вирусе, который стремительно распространялся по планете. Кажется, я была единственной, чье сердце не уходило в пятки от этих новостей. Говорили, что во всем виноват идиот, который съел летучую мышь или, может быть, больную змею. Разве мне было дело до какого-то неудачника, который слопал летучую мышь посреди вонючего рынка? Я-то знала, что иногда люди едят вещи и похуже.
Все шло прекрасно, пока однажды во время танцев я не подвернула ногу и мне не понадобился рецепт на обезболивающее. Травматолог дотронулся до моей припухшей щиколотки и заметно вздрогнул.
– Послушайте, ваши ноги всегда такие холодные?
Я могла бы ответить, что нет, не всегда. Они становятся холоднее по мере того, как луна превращается в тонкий серп, и заметно разогреваются ближе к полнолунию. Но в тот день луна была как раз похожа на серп, въедливый доктор сунул мне под мышку градусник, изучил результат, не поверил своим глазам, взялся мерить давление, покрылся холодным потом, отправил меня на рентген…
Вот тут-то и началось все самое интересное. Они собирались десятками, чтобы только на меня посмотреть. Они созывали конференции, задавали вопросы на всех языках мира, закатывали глаза и шумно вздыхали. Они подключали меня к аппаратам, больше похожим на космические корабли, кормили меня разноцветными пилюлями и в конце концов состряпали договор с семизначным числом, на двенадцати страницах. Семизначное число полагалось мне, если я соглашусь в течение года безропотно подключаться к космическим кораблям и глотать пилюли. Разумеется, я согласилась.
Похоже, они собирались возить меня по разным странам и показывать за деньги, но смертельный вирус все быстрее распространялся по планете. Границы были закрыты, а жители стран попрятались по домам. Поэтому они погрузили меня в машину с мигалкой и привезли в невысокое здание за городом. По дороге водитель четыре раза потерялся, потому что здания не было ни на одной карте.
– Переждете здесь, – сказали они мне, – мы не можем рисковать. Поместим вас в стерильном боксе. Кроме вас здесь всего один пациент, но он давно уже выздоровел, так что это не опасно.
– От чего выздоровел? От смертельного вируса?
Они немного помялись и кивнули.
– Похоже, что у нас здесь нулевой пациент. Тот, что заболел первым.
– Тот, что сожрал на рынке летучую мышь?!
– Возможно, мы пока не уверены.
Они поселили меня в комнате с мягкими стенами, окнами от пола до потолка и собственным кусочком сада, огороженным стеклянными перегородками, куда я могла ненадолго выходить в стерильном костюме, перчатках и маске. Однажды за стеклянной перегородкой я увидела его. Он шел, легко пританцовывая в такт музыке, которая, похоже, играла у него в наушниках. Это идеальное тело я узнала даже в стерильном костюме. Я забарабанила по стеклу, мои руки были в перчатках, и звук от этого получился глухим.
Он повернулся ко мне, покачал головой и снял маску. Улыбнулся, подмигнул, заговорил. Слов было не слышно, но я прочитала по губам:
– Привет, моя радость.
Кажется, он даже ни капли не удивился.
