Сначала казалось, что ничего не изменилось, а потом все наше здание вздрогнуло и как будто вздохнуло. Странная рябь пробежала по стенам снизу вверх. А в следующее мгновение я уже не была собой. Я была чистой страстью, которая бежала по полу и стенам, поднимаясь к самому шпилю. Я была огнем в телах любовников, и светом луны, и запахом яблок, громом и молниями, и горящей лавой, которая сжигает все на своем пути. Я была любовью, которая наполняла все вокруг и разрушала преграды. И вот что странно: моя левая рука была огненно-горячей, а правая – ледяной. Я становилась все больше, стекла в окнах лопнули, а ставни рассыпались. Ворота с грохотом распахнулись настежь, и где-то в городе взорвался фейерверк, осыпая ночное небо разноцветными искрами. И тут же в чашах вспыхнул огонь. Красный и горячий – в той, что слева. Голубой и холодный – в той, которая справа.
Языки пламени взметнулись вверх, озаряя все вокруг, и за воротами послышались изумленные крики. Всем известно, что первым увидеть Небесных Любовников – невероятное счастье.
Огонь в чашах пылал и поднимался до самого шпиля, вот только я больше не была ни страстью, ни огнем. Я положила на место спички и вышла за ворота. Хотела оставить на стене крестик, но решила, что это бесполезно. Такие, как я, пропадают бесследно и не оставляют после себя ни знаков, ни записок. Я шла по улице, а мне навстречу уже бежали растрепанные, но очень счастливые люди. Звенели колокола, гремели фейерверки, а заждавшиеся невесты наверняка одевались в белое. Сверкали молнии, и, кажется, собирался дождь, но кого остановит гроза, если пламя страсти уже взлетает до небес?
А я больше не была ни огненной лавой, ни страстью. Я была выжженной пустыней, черными развалинами у подножия вулкана, горстью сухого и бесплодного пепла. Я шла по городу, а земля высыхала и трескалась у меня под ногами. Трещины заливало дождем, и из них выскакивали на свет разноцветные, одуряюще ароматные цветы. Они вились, как змеи, оплетая дорожки и мостовые. Их нещадно топтали те, кто бежал мне навстречу, но цветам это было совершенно нипочем.
Люди стали пропадать в феврале. И тут многое зависело от удачи. Некоторых из них пытались обнаружить при помощи полиции и поисковых групп, которые расклеивали по стенам подъезда бумажные листки с нечеткими фотографиями. Об исчезновении других мы догадывались только по воплям животных из-за закрытых дверей и запаху испорченной еды, который разносился по этажам. Мы давали показания, собирали волонтеров, вызволяли зверей, выбрасывали протухшие продукты и мыли посуду.
Расклеенных по стенам листков становилось все больше, вот только от этого не было ни малейшего толку: судя по камерам наблюдения, ни один из пропавших так и не вышел за пределы дома. Но самым удивительным было даже не это. Через некоторое время все они возвращались обратно – кто-то появлялся уже через пару дней, кто-то задерживался на неделю или две.
Дольше всех отсутствовал владелец пентхауса на восемнадцатом – ровно двадцать три дня; и когда однажды я его встретила у дверей подъезда, то попросту не поверила своим глазам. Увидеть его вновь ни один из нас уже не надеялся, не говоря о полиции и поисковых группах.
Но вот он стоял передо мной – в одной руке бутылка газировки, в другой – взъерошенная маленькая собачка в красном комбинезоне. Выглядел он вполне здоровым и упитанным, но выражение лица было странным: его глаза как будто смотрели сквозь меня и вообще сквозь стены. Буркнул «доброе утро» и побежал дальше.
Откровенно говоря, все они после возвращения вели себя чудно. Виолончелист с третьего, который изводил всех репетициями, а по выходным устраивал вечеринки со струнным квартетом, вдруг задумался о звукоизоляции. Помощник депутата, который выкупил полностью весь двенадцатый этаж и не имел привычки здороваться, внезапно начал интересоваться самочувствием соседей.
Они бросали пить (впрочем, некоторые, наоборот, принимались), почти не разговаривали, и ни один из них не мог внятно объяснить, где был и чем занимался. Отделывались фразами вроде «Поехал отдохнуть, зря вы только шум поднимали», между собой практически не общались. По крайней мере, я ни разу не видела, чтобы они остановились у лифта перекинуться парой фраз. Быстро кивали друг другу и ускоряли шаг. Жены и мужья пропавших создавали коалиции.
И вот еще что: после возвращения все они вспоминали про здоровый образ жизни и принимались ходить по лестнице пешком. Даже владелец пентхауса бодро карабкался на восемнадцатый, а бывшая актриса больших и малых театров (ныне на пенсии) терпеливо тащилась на десятый, делая несколько перерывов, чтобы отдышаться.
