Отец с ухмылкой посмотрел на маму и ничего не сказал. На том и закончился их разговор. А утром отец взял в колхозе своего Игреньку и поехал по сено, заготовленное им на зиму для нашей скотинешки. Дрова им тоже были загодя, осенью еще, перевезены из лесу на подворье и уложены в поленницу под навесом сарая — только бери и топи сухие, как звон, березовые и осиновые поленья.
Мне так уж хотелось с отцом по сено, да на дворе стоял мороз крепенький, а одежонка на мне не ахти какая. Но зато какое удовольствие испытал я, когда мы вместе с Ванькой, взобравшись на поветь сарая, принимали от отца подаваемое им сено. Охапками оттаскивали его подальше и укладывали притаптывая. Сено зеленое, пахучее. От него пахло летом, пахло лугом и солнцем. Не нарадуешься. А отец будто баловался с нами, заваливая иногда нас сеном — то меня, то Ваньку, а то и обоих разом. Мы счастливо барахтались, выбираясь из ароматной зелени.
— Ну что, ашшаульники, небось жарко стало, — спрашивал он. — А я вам еще вот и ягодок. — И осторожно, легко этак бросал новый навильник. — Получайте!
Боже мой! Какая это радость необъяснимая! Какое великолепие! Среди поблекших луговых и лесных цветов — синих и оранжевых — красовались пурпурные искорки костяники. Неостывшими угольками, слегка будто подернувшиеся пеплом, попадались и ягоды земляники-тетерьки. Мы с Ванькой выбирали из мягко шуршащего сена сохранившиеся от самого лета ягоды и ели их с превеликим наслаждением. Ягоды были до того вкусные, до того уж ароматные, что ни с какой другой ягодой, что собирали мы летней порой на поле и в лесу, сравнить было невозможно. Ах, тятя, тятя! Ну как же это порадовал, он нас, как здорово он нам угодил необыкновенным своим гостинцем с поля!
Теперь-то мне думается, что отец не без умысла, нарочно накосил вместе с травой и цветами тех ягод, чтобы доставить нам удовольствие.
День был ясный, морозный. Холодно искрились голубоватые снега. Небо — синева каленая, дотронься только до него пальцем — обожжешься. Возле конторы, на выглаженной до самоварного блеска дороге, стояло десять подвод с уложенными в них необходимыми инструментами для работы в тайге — пилами, топорами, конопляными воровицами для увязки лесин. Было увязано по полвоза сена для кормежки в дороге лошадей, уложены и мешки с овсом, с продуктами, выделенными колхозом для едущих на кубы. Все вроде хорошо продумано, подготовлено, теперь только трогай.
Отъезжающим дядя Ларион сказал:
— Ну, мужики, не подкачайте там. Докажите, что вы не лыком шиты. А от вашего старания будет зависеть многое. Вы это сами понимаете.
— Все будет хорошо, Ларион Андрияныч, — сказал отец. — Все сделаем, не подведем. Для себя же будем стараться.
— Ну тогда и в добрый путь. Езжайте! — сказал дядя Ларион. И отцу: — Ты, Василий, за старшего, вот и смотри там получше. На тебя вся надежда. Айда!
Я проводил отца до рощи. Там он меня ссадил и сказал:
— Хватит! А то ешо завезу к медведям. Слушайся тут бабушку и мать. Я приеду — орешков от белочки привезу. Ну, ступай!
Я стоял на дороге и смотрел вслед удаляющимся подводам. Вместе со мной стоял и Колька, сынок дяди Захара, в шубенке рыженькой, заплатной, в большой, не по размеру, видно, отцовской шапке, смуглолицый, как и отец. С Колькой мы дружили. То он частенько приходил ко мне, то я к нему.
Незаметно пролетали дни, месяцы, и вот вернулся из нарымского края отец. Привез он полмешка кедровых орешков — обещание свое выполнил. Был он весь заросший густой черной бородой, усами — цыган цыганом. Я его сперва и не признал. Вот только глаза отцовы смотрели знакомо, весело.
— Что, сынок, не узнаешь своего отца? — Сильными руками он поднял меня к самому потолку, чмокнул в щеку, щекоча усами и бородой.
Мама, придя с фермы, всплеснула руками:
— Ба-а! Это же чё такое? Сбрить, сбрить! Не видела я ешо такого мужа-старика.
Отец заулыбался, сказал:
— Таку-то красоту и сбривать? Да я ж ее растил и холил в самой матушке-тайге. Таежная она, северная красота эта. Вот, думал, еще крепче полюбишь ты меня за такую-то цыганщину. Пра!
— Ты и без цыганщины цыган хороший, — ответствовала мама. — Было б в башке поболе, а это все — ерунда. — И рукой махнула.
Пришлось отцу остричь бороду и усы, потом нагнать в своей черепушке мыльной пены, направить на ремне бритву и выскоблиться до дымчатой синевы щек. И стал он опять молодым и красивым.
Приходили мужики, бабы, чтобы послушать отца про нарымский край, про тамошнюю жизнь. Сидели кто где, смалили самокрутки, слушали.
— А что тут рассказывать? — будто с неохотой говорил отец. — Тайга — она и есть тайга. Кругом высоченные сосны, кедры. Одним словом, дыра в небо. Лесу — хоть завались, бери и строй. Вот если бы нам тот лес сюда, дак мы бы тут… Ну, а о дичи всяко-разной что и говорить? Полно! Только нам не до дичи той было, когда надо с утра и до ночи работать. Это вам, дорогие мои сограждане, не в бирюльки играть. Вот так-то!
Мужики согласно молчали, а Петруха Старостин прогундосил:
