Дед Вакушка тем временем стоит возле работающих вальцов, но не забывает и про жаровню. Мне говорит:
— Ты, Боренька, мотри, не сунь куда руку. Спаси бог, покалечит ешо. Мотри!..
Но я был осторожен и старался держаться подальше от тех же вальцов, от приводных ремней, что бегают на колесе и похлопывают склепанными концами.
Как я не осторожничал, а вот угораздило меня попасть левой рукой между шестернями коногонной установки. Сперва-то не почувствовал никакой боли, а когда увидел испачканный в мазуте окровавленный палец, то шибко перепугался и заойкал. Погонщик остановил лошадей, и маслобойка, естественно, стала. А я с «песней» помчался домой. Я боялся, что вот сейчас мама задаст мне хорошую взбучку. Но мама, увидав мой покалеченный палец, переполошилась, и взбучки не было, только нашумела на меня:
— Ба-а! Да разъязви тебя! Совсем ить, варнак такой, искалечился. И лезешь же, куда тебя не просят. Снять бы с тебя штаны и выдрать хорошенько, штоб знал, почем фунт лиха. И родила же я тебя, такого вот сорванца, на свою голову.
Все это, она мне выговаривала, промывая в кружке с керосином мой раненый палец, заливая его йодом, заматывая лоскутком, оторванным ею от какой-то поношенной кофтенки. Я кривился, стараясь не хныкать и не верещать от острой боли. И на маму вовсе не обижался, что вот так она меня отчитывает. Ну ведь в самом же деле родился я для всяких бед и хлопот материнских. То она, купая меня в корыте, чуть ли не закупала. Наглотался я по ее же оплошности мыльной пены, и ей пришлось отхаживать меня грудным молоком. А то сам я чуть не отравился йодом, достав из шкафа среди всяких пузырьков флакон с йодом. Опять пришлось маме отхаживать меня молоком, только уже топленым. Потом еще, пропадая на собрании вместе со взрослыми в душной комнатушке, я вместо воды хлебнул керосина, что был в кружке, стоявшей в печном проеме. Брр! Чуть не задохнулся, но не стошнило. И вновь маме пришлось отпаивать меня дома все тем же молоком.
Отец, глянув на мой забинтованный палец, сказал:
— Ну вот, ты теперь, как поранетый боец. Еро-ой!
— Герой кверх дырой, — вмешалась мама. — С героями этими хоть матушку-репку пой, пока их вырастишь.
— Вырастут сами, — сказал отец. — Ну, без всяких там царапин в жизни не бывает. Я вон тоже в ребячестве…
— Сиди уж! — оборвала мама. — Ты и теперь-то, не дай бог, — Заполошный. Маленько вроде за ум взялся, а тогда, лет семь назад… Вот когда я этого сорванца рожала… Как вспомнишь…
— А ты лучше не вспоминай, — осклабился отец. — Знаешь, как в той поговорке: кто старое вспомянет…
— Говори, говори, — насупилась мама. — Заливать-то Америку ты умеешь, нечего сказать. Лучше вот к ним будь как отец построже да повнимательней, а то вырастут, не дай бог, в тебя карахтером. Вот и будет женам горе.
— Ха! — отец сощурил в улыбке серо-зеленые глаза. — И скажешь такое. В мою-то природу пойдут — вся земля петь будет. Ух, раздайся, море! — И мне: — Ничего, сынок! Мы еще с тобой столько хороших дел на земле сотворим, что и солнце от зависти ослепнуть может. Сибиряки мы или не сибиряки? Вот то-то же!
Он поворошил твердой ладонью мои волосы, и я уже забыл о больном пальце.
А маслобойка работала, работала. Иногда случались и простои в связи с поломками некоторых механизмов. Часто выходили из строя малюсенькие медные цацки — клапаны, регулирующие давление в прессе. Приходилось гонять в Татарск, а то и в Омск, в Новосибирск, чтобы достать вот эти самые золотнички-клапаны. Но однажды отец, повозившись с клапанами, пустил маслобойку.
— Надо же! — разводили руками мужики. — Ты, оказывается, Василий, на все руки от скуки мастер.
— А ничего тут удивительного, — отвечал отец с серьезным выражением на лице. — Опыт уж в этом деле имею. Вон у Колчака когда служил поневоле, дак от нечего делать ремонтировал пулеметы, чтобы они совсем не стреляли!
Мужики хохотали, головами покачивали: веселый ты мужик, Василий!
За три-четыре года своего существования маслобойня принесла немалую пользу колхозу. Потом она затихла, умерла, как износившаяся, отработавшая свое сполна. О ней как-то все быстро забыли в связи с разными там колхозными неурядицами, с перетасовкой председателей. Дядя Ларион, провинившись в чем-то перед районным руководством, вынужден был со всей семьей уехать на Урал, в город Копейск. После него в председателях стал ходить дядя Ваня Уфимцев, отец дружков наших — Сашки и Митьки.
