С мельницы мы с отцом возвращались затемно. Сумерки теперь ранние, в избах мерцают уж кой-где огни керосинок. Дымятся печные трубы, запах березового дымка приятен мне. Я радуюсь, что и у нас в избе заиграет весело печное пламя, зашкварчит сковородка от разливаемого по ней мамой жидко расколоченного теста для моих любимых блинчиков. Хорошо! В доме у нас хлеб. Хлебушко!
Бывает и такое, когда у человека есть уже два прозвища, а ему дают еще и третье. Так случилось с нашей соседкой бабкой Храстиньей, она же по-уличному и Митиха, и Солдатка. Последнее прозвище по мужу, что не вернулся с гражданской. А тут бабка стала называться еще и Резиновой шишкой. И случилось это вот как.
Поздней осенью — сухой и холодной — в деревню к нам неожиданно, как явление Христа народу, прикатило районное начальство на легковом автомобиле. Приехал сам председатель райисполкома товарищ Курмачов и с ним еще каких-то двое мужчин. Шел автомобиль со стороны Угуя, где находился наш сельсовет, катился этаким черным мячиком, огненно сверкая на солнце и обволакиваясь дорожной пылью. Всем нам, а тем более старушкам, автомобиль был в диковинку. Ничего, кроме телеги, запряженной лошадью, да велосипеда, мы не видели, а тут на тебе — автомобиль.
Первой закричала бабка Солдатка:
— Ой, люди добрые! Гли-ко, гли-ко! Резиновая шишка катица, нечистая сила! Убирайте ребятишек!
Мы же с отчаянной радостью устремились следом за пробежавшей и остановившейся возле конторы машиной. Пока районное начальство беседовало с дядей Ларионом, мы, окружив легковушку, глазели на невиданную досель машину, на все ее блестящие цацки, на колеса резиновые с сеточкой мелких спиц, на слюдяные, как медь, желтые окна кабины, на лупастые стеклянные фары. Сидевший в кабине шофер сперва будто не замечал ни нас самих, ни нашего галдежа, а когда стали хватать детали руками, он раскрыл дверцу и сказал:
— Вы, челяди не озоруйте. Отломите что-нибудь — машина не пойдет.
— А ты нас прокатишь? — осмелился я. — Ну хоть маленечко, дяденька. Во-он до того проулка. А?
— Нельзя, — сказал рябой шофер, вылезая из кабины. — Вы вот лучше бы мне ведерко водички принесли.
— Зачем вам целое ведро? — удивился я.
— Да не мне, а вот этому бегунцу. «Эмке» моей. — И улыбнулся. — Она тоже такая барыня, что без воды ни шагу. Ну, так кто из вас принесет воды?
Мы с Колькой опрометью бросились к своим избам. Колька все-таки меня опередил, и шофер, взяв у него ведро, склонился над передком легковушки и начал лить воду в маленькое отверстие. Подошедшие мужики и бабы глядели на эту невидаль и судачили.
— Ишь чё! — кивала головой бабка Солдатка. — И воду вон, нечистая сила, пьет, хоть и резиновая шишка.
— Шишка, шишка! — поддакивала бабушка Микулиха.
— Кто же это тут шишка, да еще и резиновая? — сказал подошедший отец.
Мы, ребятня, засмеялись, а бабка Солдатка нахмурилась и недовольно сказала:
— Ишь ржут, окаянные. Над старым-то человеком? Э-э!
И пошла, сгорбившись, прочь. А тут кто-то из нашей братии закричал:
— Резиновая шишка покатилась!
И опять все захохотали.
Бабка Солдатка обернулась и погрозила всем нам посошком, а отец заулыбался, говоря:
— Попала старушенция на зуб, теперь ей до моилы оставаться Резиновой шишкой. Ну и ну!
Отец оказался прав. Прозвище так и пристало к бабке Солдатке. Сама она, вроде, не обращала на это никакого внимания и не обижалась, когда кто-нибудь из нас, пацанов, кричал из озорства ей вослед: «Бабка Солдатка Резиновая шишка, куда ты покатилась, как старая кубышка?»
— Ну и пускай, — говорила бабка Митиха. — Резиновая шишка — дак и резиновая. Экая беда!
Настоящая беда у бабки Солдатки случилась на следующий год, весною.
Надо сказать, что деревня наша как бы приобретала новое лицо. Колхоз постепенно выправлялся, устойчивее начал держаться на еще не совсем окрепших ногах. И коровники уж построили, и телятник, и конюшню, и маслобойню, и амбар под зерно. Все увидели, почувствовали — жизнь налаживается. А тут пришла дяде Лариону мысль приобрести трактор. Это не то, что лошадьми да плугом ковырять землю. А трактор — ого! Он один за всех двадцать пять, а то и поболее лошадей управится.
Сказано — сделано, и в один из ранних весенних дней деревню нашу потревожило глухое тарахтение. Черным жуком полз трактор по улице, чихая в небо копотью, и земля под ним так гудела, вот-вот все избенки наши порастрясутся. Старушки из-за плетней выглядывали, крестились: экая нечистая сила! В писании-то как сказано? И будут по земле ходить железные кони, в небе летать железные птицы. Вот и настанет тогда конец света.
