Смешно и грустно вспоминать нового председателя. Каждое утро шел дядя Ваня в контору этаким крючком и с портфелем под мышкой. В портфеле том, кроме круглой печати, ничего другого не было. Но печать надо беречь, как зеницу ока, ибо без круглой печати не может быть ни колхоза «Красный трудовик», ни его самого, Уфимцева, как председателя этого колхоза. И вот так, с тем портфелем, походил дядя Ваня что-то немного. Не получился из него ни организатор хоть мало-мальский, ни хозяйственник толковый. Да где там! У него в своем-то собственном дворе не было должного порядка. Тетка Анна, жена дяди Вани, постоянно ходила по дворам, чтобы одолжить охапку сена, беремя дровишек, ведерко картошки или с полсеяльницы ржаной муки. Так вот и тянули они от момента и до момента, ждали, когда им само по себе привалит. Но не привалило. Даже и тогда, когда дядя Ваня стал у руководства, в их доме по-прежнему было и холодно и голодно. Правда, в те трудные тридцатые годы почти каждая семья испытывала нужду.
Председателя из дяди Вани не вышло, и пришлось ему передать портфель с печатью моему отцу.
Пройдет много-много лет, и однажды повстречаю я дядю Ваню Уфимцева на одной из улиц села Усть-Тарки, нашего райцентра. Я тотчас же его узнал, хотя он и постарел шибко и левой руки у него нет — память минувшей войны. Старик еще бодрился, рассказывая кратко о своем житье-бытье, о том, что живет он тут при дочери, тешится с внуками. На том мы и разошлись.
Ну, а маслобойка?.. Стояла она заброшенная, по частям растянутая пацанами, с полом земляным, подернутым зеленоватой, как мох, плесенью, с прохудившейся крышей, с высаженными окнами, в которые влетали ласточки к своим гнездам.
Прощай, наша маслобойка! Ты оставила в моем сердце трогательную к тебе любовь, и память о тебе — мои слегка тобою покалеченный палец.
То лето было урожайным, и осенью привез отец подводою из колхозного амбара несколько мешков пшеницы и ржи. Маме он сказал:
— Принимай, дорогая моя женушка!
— Слава богу, с хлебом теперь, — улыбнулась довольно мама.
— По труду и плата, — весело посмотрел на маму отец. — Не обидели. Вот что значит колхоз! И дураки те, что укатили куда-то к едрене фене. Думают, что там для них калачи на березах растут, как же! Держи карман шире. Вот помыкаются да и вернутся. Это уж как закон! Ну, а ты-то, абаскальщина, понимаешь теперь, как мы широко шагнули в жизнь?
Толстые мамины губы трогает улыбка, она говорит:
— Да уж известно. Особо-то пока и не шагнули. Посмотрим, как оно дале будет.
— Все будет хорошо! — заверяет отец. — И нашим рукам скажи спасибо. Руки и голова — они все сделают, не ленись только и знай свое дело твердо. Вот тебе и вся политика жизненная.
Мама была согласна с отцом, потому что сама она трудилась в полную силу, пропадая на ферме возле своих теляток.
В один из ветреных дней пригнал отец подводу, погрузил на нее три или четыре мешка пшеницы, и мы с отцом поехали на мельницу. Вместо заболевшего мельника там теперь работал дед Грец. Мне вот как хотелось еще что-нибудь услышать интересное из рассказов старика.
Мельница машет крыльями, вот-вот полетит. Возле нее стоит-подвода с чалой лошадью.
— Кто-то опередил нас, — говорит отец, останавливая Буланчика. — Но ничё, успеем и мы. Побудь пока тут, а я подыму мешки.
Идет отец по лестнице, а она под его тяжестью поскрипывает, ходуном ходит туда-сюда — вот-вот поедет вбок, и отец вместе с мешком окажется на земле. Навстречу отцу в рыженьком балахонишке выходит из дверей дед Грец.
— Добро пожаловать, Лександрыч! — говорит он отцу певучим голоском. — Вот счас Петруху отпушшу, а тогда и твой помол пойдеть.
Потом по лестнице взбираюсь и я, оказываюсь на площадке. Держусь за перила, а у самого аж дух захватывает — лечу будто. И далеко-далеко вижу все. Вон и наша деревня с опустевшими огородами и колодезными журавлями, и леса, золотом полыхающие, и озера, сверкающие водой студеной. Скоро закончится осень, а там и зима-зимушка привалит пушистым белым снежком. Хорошо будет бабу снежную лепить и на салазках покататься с сугробов, побегать и по камышам на болоте, играя в «красных» и «белых». Тоже все интересно. Живи и радуйся. Теперь же, с хлебушком, и вовсе хорошо будет.
Захожу в середину мельницы. Тут что-то постукивает, поскрипывает. Большое колесо с зубьями не спеша поворачивается, гонит барабан из толстых деревянных спиц, а тот в свою очередь вращает мельничный камень. Из деревянного рукава в ящик течет и течет мука.
В полутемном углу возле ящика сидит дядя Петруха. Опять начнет меня задирать, хоть уходи с мельницы. Так и есть. Петруха щерится и говорит мне гундосо:
— Ну что, Борюня, поди, тятьку стеречь пришел? Боисся — замелет его? Ну и пускай. Нашто он вам нужон, а тем паче вашей матери? Я вон намедни слыхал, как мать-то твоя от Малыги верешшала. Затискал ить он ее, охальник.
— И не-ет, — говорю я, а сам еле сдерживаю злые, обидные слезы за маму.
