— Ну ты, Петруха — соленое ухо, брось изгаляться над моим молодцом, — вступается за меня отец. — Смотри, чтобы я к твоей Дарье не подсыпался. Что ты тогда сам-то запоешь, а? — И деду Грецу: — А ты, старина, расскажи-ка нам что-нибудь веселенькое. Быстрей время скоротаем.
— Да уж расскажу, расскажу, Лександрыч, — отвечает старик. — Мельница пускай себе мелет, и я буду молоть. Хе-хе!
— Мельница-то пускай не перестает, — гундосит Петруха. — Нам бы теперя поболе мучицы. Наголодовались уж. Вон мы с Василием, — кивнул на отца, — в Урман как-то ездили… По калачу, не боле, и привезли. Смешно! Те калачи задубели на морозе. Камень камнем — не угрызешь.
— Это-то ничё-о! — говорит дед Грец. — Беда поправима. А вот у меня с теми калачами было дело. Хе-хе!
— Ну, ну! — как бы поторапливает старика отец.
Я уж насторожился: вот сейчас опять услышу что-то интересное. Дед Грец пыхает своей медной трубочкой и начинает:
— Было, значить, это в голодный год. Мы со старухой зубы на полку и не живем и не умираем. Совсем-то отошшали, животы подвело. А это вот тебе! В казенке шарюсь, а тама пудика полтора-два ржицы в мешочке. Вот уж как я зрадел! Да за тот мешочек, на салазки яво и айда на мельницу, суды, значить. А мельник — тот дома, с женкой у яво чтой-то неладно. Он мне ключ дал, сам, мол, тама справисся, не маленький. А ветерок как раз ничё, крепенький. В самый раз. — Дед Грец опять сосет трубочку, дымком пыхает. — Ну дак это… Мельницу я супротив ветра поворотил, чеку из того вон колеса вынул, и пошло дело. Ржицу высыпал в ковш, сам же тутка, на этом вот месте сижу, трубочку потягиваю. А мучица текеть себе и текеть. И запашок от нея горьковатый, полынный — душе отрадно. И уж размечталси-и!.. Вот, думаю, лепешек старуха напечеть, пирожков тама… В мучник этак глянь, а тама штой-то многовато. От двух-то пудиков? Экая оказия, грец тя подери! Можеть, тама, в ковше-то, ишо чиё зерно от помола осталось? Да ладно! Текеть и пускай текеть. Примешаеть баба картошки — вот и не на одну неделю хватить.
— Так, значит, текёт? — оживленно спрашивает отец.
— Текё-оть! — без улыбочки отвечает дед Грец. — Текеть то текеть, а тутка чую — горелым пахнеть. Никак пожар? Я наверх. И остолбенел прямо. Из-под кожуха-то искра летить, вот-вот все займется. Што тутка делать? Ну, я и долой кожух-то деревянный. Сдернул яво и глазам не верю: от камней-то пошти ничё не осталось. Грец тя подери!. Как блинчики тонехоньки — поистерлись. Ага!
Петруха так и заклохтал — смеялся он этак, а отец хмуро усмехается и старику:
— Домололся, дед. Надо же! Ну, а потом?..
— А што потом? Потом суп с котом, — серьезно отвечает дед Грец. — Выбрасывать мучицу ту жалко, вот и забрал ея домой. Была не была. Бог не выдасть, свинья не съесть. При нужде и такое пойдеть.
Петруха опять клохчет, а дед Грец невозмутимо:
— Я бабе своей: «На, старуха, стряпай. Пеки». А об ту пору как раз начальство какое-то к нам нагрянуло. Важное! По избам шастають, чего — неизвестно. Заглянули и в мою избушонку. Носами-то шморг, шморг, а тогда и говорять: «Богато живете — хлебным духом пахнеть». А баба-то моя как раз из печи те калачи вынимат. Пышные да румя-аные! Ломай и ешь на здоровичко. И этим-то двоим: «Отведайте, люди добрые, нашего хлебца. Угошшаю». — «С удовольствием», — говорять они да по цельному калачу и умяли. Умял цельный калач с ими и я. А к вечеру-то чую — худо мне. На двор бы, а не могу. За брюхо-то цап рукой, а оно, брюхо-то, камень камнем. Хана!
— Кво-кво-кво! — заходится опять Петруха и рукой этак машет, дескать, все, крышка, помираю!
Отец тоже смеется, и я не удерживаюсь, смеюсь. А дед Грец продолжает:
— К вечеру-то баба попробовала калачик ребятишкам разломить — а никак. Остыли — камнем взялись, хыть топором их. Ну все, думаю, теперя умирать мне, однако. И бабу зову да все, как на духу, и выкладаю ей. Так, мол, и так. Зови попа, соборовать надо меня. А она мне: «Ой, старик, беда! Натворил ты горя. Што ж теперя с теми, с начальством-то? Тоже ить помруть». Вот тутка-то я от страху чуть и не обмер. Сразу же и того… прохватило. Слава те!..
Мы все втроем покатились со смеху, а дед Грец даже и не посмотрит на нас — трубочку свою заряжает.
— Ну, а как же начальство-то? — отсмеявшись, спрашивает Петруха.
— А начальство… — говорит дед Грец. — Начальство как начальство. Получше стало нами, дураками, руководить, на путь истинный наставлять. Не каменные калачи штоб мы ели, а настояшшие из такой вот мучицы пекли и умнее были. Вот я к чему это.
— Спасибо, Анисим Аникеич, хорошо ты это нас повеселил, — говорит отец. — Умеешь сочинять, умеешь. Вот намелем муки, настряпает моя, напечет настоящих калачей, и ты тогда ко мне в гости. За свои-то труды почему бы и не посидеть за столом, чарочку там, а? И за твое здоровье — тоже. Чтоб ты жил до ста лет и веселил всех нас. Так что, старик, держись!
— Да уж держусь, Лександрыч, держу-усь! — говорит дед Грец. — Теперя токо и надо держаца, коли жисть вроде как веселей пошла. Дай-то бог!..
