От яркого света, ударившего в глаза, Ефрем зажмурился. Вокруг избушки, по берегу, влажно блестели, отражая солнце, матовые, с голубиное яйцо градины. Они истаивали весенним холодом. Трава, особенно резучка и молодой камыш, зеленела свежо и сочно. Туча скатилась за озеро, на восток, и на ее густо-синем, будто из баловства кем-то раскрашенном фоне, изредка нитями высвечивались молнии. Но грома совсем уж не слышалось.
Как чудо самой матери-природы, повисла в небе семицветная радуга. Один конец ее утонул в озеро, другой — опустился куда-то далеко за горизонт, за синий сосновый бор. Это туча набирала воду, как говорят в народе.
Было тихо и спокойно, и весь мир, казалось, был обновлен, омыт, озарен, раскрашен нежными, неподражаемыми красками всех цветов, напоен влагой и ароматом. Земля ликовала.
Устюгов пошел к озеру. Еще издали увидел он Валентину, которая в своей неизменной вылинявшей красной кофточке, с белой косынкой на голове, присев на корточки, копошилась в лодке. Старик понял: выбирает из сетей рыбу. Когда он подошел поближе, Валентина, бросив в стоявшее перед ней ведро карася, грустно улыбнулась и сказала с хрипотцой:
— Ну что, дед-рыбовед, идешь? Ожихарел? А я вот все думаю, все охаю, как это вы только не утонули? Такая ведь ужасть была, что не приведи бог. Я уж боялась — избушку смоет, в озеро унесет. А вы там… Ой! Ой!
— Весло поломалось, — объяснил старик нехотя. — И табачок вот совсем вымок, подымить нечем.
— О табачке печаль! — вдруг загорелась благородным гневом Валентина. — Да ты вон с малым-то что сделал! Колотит его, бедного, прямо как в лихорадке. Захворает ешо, будет тогда горе.
— Типун тебе на язык, — проворчал Устюгов, ступая в воду и высыпая из кисета на скамеечку темный от сырости самосад.
— Может, моего пока закуришь? — предложила Валентина.
— Интересная ты, Валентина, — сказал Устюгов, лукаво из-под лохматых бровей глядя на некрасивое, толстоносое лицо женщины. — Табак нюхаешь, по-мужски умеешь ругаться, да и винцо хорошо пьешь. Потому, наверно, и замуж не выходишь, а?
— И-и-и! Замуж — не напасть, — махнула рукой Валентина и тут же вызывающе посмотрела на старика. — А может, я люблю кого, а он, вроде вашего Степана, обманул меня. Только что ребенка не оставил. Не получилось. Вот!
Устюгов побледнел слегка.
— Ты это чего Степку-то сюда приплетаешь?
— А того, Ефрем Калистратыч, хоть ты и затыкал пне рот, а я говорила и говорить буду, что Саша — Степанов сын. Ваш он. Ваш и ваш! Да и сам посуди, старик, какая бы это мать привезла чужим людям своего родного ребенка и оставила на долгое время? На лето почти целое.
— Так чего ж она не сказала, что наш он? Чего ж ей скрывать от нас?
Устюгов хотел услышать, что скажет на это Валентина, чтоб убедиться в давно мучивших его сомнениях.
— И не сказала, потому что не нашла нужным, — ответила Валентина. — Сами смотрите, мол, дорогие родственники, бабушка с дедушкой, узнаете ли вы в этом мальчугане своего? Подскажет ли вам ваше сердце, что это кровь ваша? Вот что! Я бы тоже так сделала.
— Зачем же так делать, Валентина, зачем? — Устюгов надвинулся на женщину, словно та должна была за все держать ответ. — Да разве мы нелюди какие, что ли? Разве у нас сердца нет?
Устюгов умолк, повернулся и пошел прочь. Валька посмотрела на его ссутулившуюся фигуру и вздохнула. Вернулся старик с веслом в руках.
— Ты, Валентина, выбирай тут пока на бережку, а я поплыву, остальные сниму, — сказал он и стал вытягивать сети из лодки.
— Да перестань ты. Так умаялся и опять… Вроде другого дня не будет, — пробовала остановить его Валентина.
Но старик заупрямился:
— Нет! — сказал решительно. — Рыба тоже не любит, когда ее манежат.
Он ступил в лодку и небольшим ведерком принялся вычерпывать воду. Когда вычерпал, взял в руки весло и заработал им, выгребая. Озеро тихо курило, весело играя солнечными бликами. Шурша, раздвигались по обеим сторонам лодки обкатавшиеся до блеска в воде градины. Особенно много их было возле берега. Будто шуга прибилась, и потому так тянуло от воды холодом.
Устюгов плыл, и на душе у него было радостно и тревожно. «Саша наш! — говорил себе. — Наша кровь, устюговская! Эх, Валентина, растравила ты мне душу, окаянная баба! Хорошая ты женщина!»
Но вскоре радость его угасла. Едва он приткнулся к берегу, как Валентина печально сообщила:
— Саша захворал.
Старик поспешил в избушку с тревогой, гудевшей в груди. И когда он увидел Сашу — понял, что беда их не миновала. Саша лежал с воспаленными до красноты глазами, дышал тяжело, с хрипом и свистом в груди. Он был вялый, будто разомлевший на жарком солнце еще не распустившийся подсолнух.
— Дедушка, — горячо прошептал Саша, подымая с трудом веки, — дедушка, а Негра не утонул?
Тетка Валька сдернула со своей головы косынку и закрыла ею вдруг скривившееся лицо.
— Да нет, Сашок, нет, живой Негра, тутка он, — ласково, сдерживая сильное волнение, ответил старик и потрогал лоб Саши. Но и без того было ясно: Саша горел.
— Валентина, — сказал упавшим голосом, — малого надо скоренько везти домой. Плохо дело.
