– Это не теларская штука. У нас все носят детей в керио. Я же рассказывала. Женщина, когда узнаёт, что ждёт первенца, садится ткать керио. Даже у тех, кто занимается другими работами, получается закончить до срока. Бывает, конечно, что у неё не очень получается с ткачеством, но ей тогда помогает олем швейного и ткацкого двора. Или мама. Или подруги.
– А что, если... – тихо сказала Чамэ. – Что если... она... до срока... совсем рано...
– Мы с Лойкой как-то залезли на сеновал одного двора, – сказал Верделл. – А оттуда – на крышу. Мы хотели устроить шалость, но услышали, как в комнате у сеновала кто-то плакал. Мы заглянули и увидели там твою сестру и киру Нети. На кровати плакала девушка, и твоя сестра держала её за руку, а кира Нети гладила по голове. Девушка плакала так, что у меня вот тут, в животе, стало тяжело и горько. А твоя сестра сказала ей: «Милая, держись. Тебе надо верить. У меня это тоже было. Я прошла через это четыре раза, и только пятого ребёнка смогла доносить до срока». Мы с Лойкой переглянулись, и она сказала: «Давай уйдём отсюда». Я никогда не видел Лойку такой печальной до того дня.
– Она может продолжить ткать, сказала Аяна, помолчав. – А может снять нити со станка и пойти в пещеру, где мы прощаемся с родными, и сжечь то, что успела соткать, прощаясь с душой нерождённого дитя. Моя сестра ходила ткать к нам пять раз. В первый раз я не поняла, почему она ткёт новый керио, когда у неё в шкафчике уже лежит один готовый. Но мама смотрела на неё и обнимала её так, что я догадалась: произошло что-то нехорошее, что-то такое, о чём не забыть и тогда, когда твоя собственная душа улетит сквозь расщелину в потолке пещеры с дымом твоего погребального костра. Она не говорила об этом с нами. Она ходила к олем Ати, которая лечит словом, и говорила с ней, и к олем Нети, которая лечит травами, и пила там горькие снадобья.
– И... у неё получилось?
– Да, – кивнула Аяна. – Моего первого племянника зовут Ленар. И вот он-то вполне соответствует твоему описанию, Харвилл. Когда я уезжала из дома, ему было четыре месяца, и вряд ли мы все смогли его перекричать, даже если бы заорали что есть мочи, дружно, хором.
– Честно говоря, я изначально довольно настороженно отнёсся к затее пригласить тебя к нам, – неожиданно признался Харвилл. – Кадиар сказал, что это хорошая идея, но мне так не казалось. Он оказался прав. Я удивлён, что мы обошлись без взаимных придирок и притирок. Ты как будто уже давно с нами. И не осуждаешь никого, просто идёшь рядом. Почему так?
– Не знаю, – пожала плечами Аяна. – Я уже долго в дороге. Не так долго, как Кадиар, но, по сравнению с тем, сколько я прожила на одном месте, это правда долго. За время пути я поняла, что ты можешь как угодно относиться к людям, одобрять их поступки или осуждать. Но как только дорога уведёт тебя от их ворот, они продолжат жить той жизнью, которой жили до тебя. Нет смысла волноваться или злиться... хотя я всё равно каждый раз переживаю. Это как ткать полотно. Ты можешь лишь подтянуть нить или ослабить её в одном месте, но следующие ряды утка скроют твоё вмешательство. И на большом холсте его найдёт только тот, кто знает, где искать. Я встретила женщину, которую муж избивал до синяков на теле. Она жила с ним много лет. У них было трое сыновей. Что я могла сделать, чтобы прекратить его издевательства? Я не олем Ати, чтобы словами заставить человека измениться. А ещё одна моя знакомая сказала, что человек, привыкая к каким-то движениям, может случайно их повторить. Как отучить человека махать кулаками рядом с тем, кто слабее и не может дать отпор, если он делал это долгие годы? Если он оправдывается тем, что таким образом "наказывает за тупость"? Мой друг хотел избить его. Но мне казалось, это только обозлит того, и, даже если мой друг, маленький и худой, сможет его побить, то он выместит всё на жене и детях, как только мы уедем. Увезти её? От детей и от дома? Я не знаю. У меня всё в душе полыхает, когда я вспоминаю того мужчину. Не носи я тогда в животе Кимата, возможно, я и сама кинулась бы на него с кулаками.
– Ты считаешь, что исправить ткань нельзя, и нужно начинать заново? – спросил Айол, наклонив голову к плечу.
– Да. Я думаю, да.
– А я думаю, мы можем сменить цвет нити, – сказал Харвилл. – Тогда наше вмешательство точно будет заметно на большом холсте.
– Вопрос только в том, останутся ли эти изменения постоянными, когда ты передашь челнок другим, – сказала Анкэ. – Сколько лет прошло, чтобы отрубание ушей заменили на возможность выплаты штрафа? Увидим ли мы результат своих усилий?
