Та шла, разглядывая устройство внутренних помещений, и про себя удивлялась, как различны и в то же время схожи помещения для стряпни в разных частях мира. Здесь пахло совсем другими травами и другой едой, чем у них в долине, но рядом с печью так же болтались на веревочных петельках толстые прихватки, вокруг которых было такое же тёмное пятно, как и у неё дома, и возле очага так же висел на крюке снятый с огня заварник с закопчённым дном.
– Мама, ам-ам, – сказал Кимат, и Лерти спохватилась.
– Ой, что же это я. Вы же, наверное, хотите пить и есть!
Она метнулась к шкафчику и быстро вынула на стол кувшин с молоком, завязанный тряпицей, половину круглого хлеба, луковицу и сыр.
– У нас ещё с утра осталась каша. Достать?
– Да. Спасибо.
Аяна поела и покормила Кимата, слушая, как Лерти умиляется его щекам.
– Лерти! – раздалось приглушённо откуда-то сверху и сбоку.
Аяна подняла голову, прислушиваясь. Лерти показала пальцем на небольшую решётку под потолком.
– У нас были колокольчики, – сказала она, – но юный кир залез и оторвал их. Это тот, что женился в прошлом году, – пояснила она. – Просто руки не доходят.
Они поднялись наверх, и Дилери улыбнулась Кимату.
– Ну что, вы готовы? Проходите за сцену!
– Сюда, – махнула рукой Лерти. – За мной!
Она завела Аяну в комнатку, которая неожиданно обнаружилась между большой столовой и тем помещением, где они установили задники сцены, и ушла, оставив её с остальной труппой.
– Я думала, большие дома действительно громадные, – задумчиво сказала Аяна. – Выходит, что я ошибалась.
– В самых больших домах столицы, говорят, гостиные настолько большие, что там можно было бы устраивать приём с танцами. Я никогда не видела приёма, – сказала Чамэ. – Но, говорят, это роскошное зрелище.
– Приёмы устраивают у крейта. Как их увидишь-то? - улыбнулась Ригрета. - Это весело, говорят. Очень много народа, очень много духов и шума, все потеют и волнуются. Жара там страшная! Большие, яркие залы со свечами и зеркалами. Красиво. Должно быть, производит впечатление.
– Начинаем, птички, – сказал Кадиар, взмахом руки приглашая труппу в зал.
Пьеса была о том, как старый вдовец, усатый, алчный глава рода, которого играл Кадиар, женит своего сына на высокородной даме, которая немного припозднилась с замужеством. Даму эту играла Анкэ. Ригрета играла её юную, красивую, задорную капойо, а Харвилл и Чамэ, соответственно, были молодым киром и его слугой. В результате длинной и сложно сплетённой череды уловок бойкая и резвая капойо становилась женой юного кира, а его алчный отец обретал в качестве новой жены Анкэ.
Аяна не видела из-за прикрытой двери, что происходит на сцене и среди зрителей, но слышала отрывки реплик Кадиара, который басом уговаривал сына подумать о благе семьи, и звонкий голос Ригреты, которая через Чамэ передавала записки якобы от своей госпожи, подстраивая свои свидания в саду.
Наконец послышались аплодисменты. Кадиар вышел первый, вытирая пот со лба небольшим платочком, а за ним и остальные.
– Им понравилось, – сказала Ригрета. – Я блистала. Теперь иди ты, Аяна.
Аяна поцеловала Кимата, с интересом разглядывающего усы Чамэ, шагнула в двери и на миг остолбенела. Эта гостиная вдруг действительно показалась ей залом, как сказала Лерти. Между сценой и рядами разномастных стульев с потолка свешивались большие, просто огромные люстры, и от свечей, зажжённых теперь на них, после неяркого освещения предыдущей комнаты на сцене было очень светло. Зал эти люстры тоже освещали, и Аяна чуть не дёрнулась прикрыть рукой глаза и начать разглядывать зрителей. Судя по их количеству, тут были не только гости и семья, но и люди из деревни, с которыми в доме водили знакомство.
Она подошла к середине сцены, робея, и обнаружила, что привычный, знакомый табурет на ней отсутствует. Вместо него стоял добротный новенький стул с низкой спинкой на ровных ножках из светлого дерева и толстым, мягким на вид сиденьем, обтянутым синей тканью с вытканными цветами. Почему-то она не могла оторвать взгляд от этих цветов, и, казалось, прошла вечность, прежде чем робость отступила, и она смогла сделать ещё шаг. Руки плохо слушались её и были ледяными и влажными, но не могла же она вытереть их об голубой халат прямо перед кирио!
Аяна сделала последний шаг к стулу, села на него и поняла, что эти шаги, которые тянулись для неё бесконечно, на самом деле заняли не больше времени, чем понадобилось кому-то из гостей повернуться к соседу сзади и сказать: «Смотри, там ондео идёт». Перед глазами были пятна от свечей, на которые она так неосторожно посмотрела, когда вошла сюда.
Она села и пару раз моргнула. Ей вдруг показалось, что именно сейчас она почему-то забудет, как держать смычок, и обязательно сделает что-нибудь совсем неподобающее. Но зрители смотрели и ждали, и она просунула негнущиеся ледяные пальцы в смычок и начала играть, как-то отстранённо отмечая мелкие, незначительные ошибки и места, где она взяла не совсем чистые ноты.
