И заплакала вновь, нас поздравить забыв…
Исполнялась она так душевно и трогательно, что смысл доходил не сразу: всё тонуло в ласковом елее, лившемся на маму. «Я её целовайл (жену), уходя на работу, а тебя (маму), как всегда, целовать забывал…». Меня это сыновнее раскаянье удивляло: смешно, если бы было наоборот: маму поцеловал, а жену забыл и пошёл…
Эта плачущая от жалости к самой себе мама мне совсем не нравилась – вот она, а не я, и есть эгоистка! Обиднее, чем «эгоистка», для меня тогда слова не существовало…
Помню однажды дядя Володя пришёл домой потрясённый: он где-то впервые услышал песню «Враги сожгли родную хату». Пытаясь пересказать своими словами содержание, он всё время повторял: «Прости меня, моя Алёна, что я пришёл к тебе такой» (в песне женщину звали Прасковья)…
Гене нравились совсем другие песни, он пел их под свою гитару:
Я не поэт и не брюнет,
Но зато признаюся заранее,
Что буду ждать и тосковать,
Если ты не придёшь на свидание…
Геннадий был самым ярким из братьев и, наверно, самым одарённым, но без Владимира … но Владимир был им опорой, а, может, и образцом для подражания. Он тянул свою лямку, казалось, легко, улыбаясь, а ведь работа на КМК была страшно тяжёлой, ответственной, сопряжена с опасностью для жизни.
Когда на КМК взорвалась домна, разрушения от взрыва были колоссальными, погибли почти все, кто находился в цехе. Дядя Володя работал именно на том участке и в ту смену, но случайно оказался вне зоны досягаемости осколков. Почти шестьдесят человек погибших! И то потому, что был вечер и смена практически закончилась, а произойди это днём, жертв было бы в десять раз больше…
Бунт
И всё-таки настал день, когда нервы дяди Володи не выдержали и он взбунтовался…
В тот день он пришёл с работы раньше обычного. Выпивши. Дома были мы, четверо детей, и наша мама. Мы играли у нас в комнате, мать хлопотала на кухне – вдруг слышим: бабах!!!
«Прибежали в избу дети» – видят пьяного отца.
Взглянув на нас волком, дядя Володя схватил с комода вторую (осколки первой уже лежали на полу) зелёную вазу с розовым ковылём и – хрясь об пол!..
Синего фарфорового орла постигла та же участь: с размаху – бздынь!!!
Мы заорали благим матом и понеслись обратно в нашу комнату. Галка с Серёжей, не сговариваясь, сразу полезли под кровать…
Мать пошла к дяде Володе увещевать соскочившего с катушек соседа.
-– Владимир, Владимир, успокойся, Владимир!
Но какое там «успокойся»!
Расходившегося бунтаря уже несло напропалую: он подскочил к матери, схватил её за руку, вытащил в коридор, сдёрнул натянутую в прихожей бельевую верёвку и деловито сообщил: «Сейчас я тебя повешу».
Тут уже я заверещала дурниной, вцепившись в мать…
Дядя Володя отпустил мамину руку, вернулся в комнату и молча продолжал крушить зеркала, вазы, пластинки…
Погром продолжался до тех пор, пока с работы не пришла тётя Клара и не вызвала милицию. Дядю Володю увели.
Мы приступили к ликвидации последствий «стихии»…
Оказалось, что дядя Володя громил не всё подряд, а избирательно: фильмоскоп, проигрыватель, аквариум уцелели, пластинки тоже были разбиты не все («Я её целовайл» выжила), но всё равно обломков, осколков, обрывков набралось много, почти половина детской ванны (универсальный сосуд!) – всё, что не подлежало реставрации, сложили в неё.
Тётя Клара не плакала, у пришедшей с работы Анны Григорьевны глаза тоже были сухими. Мать и дочь были подавлены, но не причитали, не ругали мужа, зятя…
Дяде Володе дали пятнадцать суток исправительных работ....
Когда он возвращался «из тюрьмы», я увидела его первой. В синей «арестантской куфайке», холодно взглянув на меня своими серо-стальными глазами, он поднимался мне навстречу по лестнице. В ужасе я повернула назад и понеслась вверх.
«Идёт!!!» – заорала я, едва переступив порог квартиры. Мне казалось, что дядя Володя уже не может быть прежним, раз он побывал в «тюрьме»…
Но он был прежним, только стал немного печальнее и молчаливей.
Куфайка! Разрази меня гром, если я хоть раз назвала куфайку фуфайкой! В своём детстве я даже ни разу не слышала такого слова, как «фуфайка» – мы все говорили «куфайка». Как можно фукать на всепогодную, всесезонную одежду, которая круглый год спасает от холода большую часть населения страны?!
Когда тётя Клара была беременна третьим ребёнком, наши соседи получили четырёхкомнатную квартиру в новом доме. Анна Григорьевна поселилась отдельно от них и, быстро превратившись в старушку, вскоре умерла. Пусто и тоскливо стало без них. На Шахматовых закончилось наше везение на соседей. Последующие, числом три, были люди заурядные, скучные, иногда грубые и склочные....
Дядя Володя время от времени навещал нас.
Мы входили в возраст, когда девочка уже не ребёнок, но ещё не девушка. Он оценивающе смотрел на нас и хвалил Лёльку.
-– В ней есть что-то космическое, а ты… – он с шутливой безнадёгой махал на меня рукой, но при этом его подборок подрагивал в скрытой улыбке. Я на него не обижалась: шутит человек, да и в глазах его читалось, что и я не такая уж завалящая…
