Я стою один между зеркал, меня колотит, и в ушах шумит так, что я не могу сообразить, насколько громкими были крики? Ксарда нарочно оставила окна запертыми, чтобы наш разговор не слушали все кому не лень. Возможно, пара минут у меня есть.
Зеркала управляются меньше, чем за минуту.
Твари забирают себе по стражнику, Ксарду делят по-братски и каждый забивается в свою раму — для обстоятельной трапезы. Тишина становится абсолютной, слышно только, как муха бьётся в треснутое оконное стекло. Я осторожно складываю и уменьшаю в размерах зеркала. Перематываю их обрывком простыни, прячу на дно мешка, кидаю сверху банки и книжки. Лука не видно, но я забираю свой меч и кинжал Ксарды и лишь после этого толкаю дверь. На лестнице под башенкой собрался небольшой отряд.
— Если не дадите дорогу, то же будет с вами, — предупреждаю я, посторонившись.
Двое забегают мимо меня в башню, потом возвращаются, и толпа начинает медленно расступаться. На лицах ужас и ненависть, но они молчат. Они понимают, что я сделал, но не понимают, как. Это и спасает. Ксарду им жаль. И тех двоих жаль. И ещё тех, что погибли в ущелье. Но у них тут дети и женщины, и все они заперты в проклятых скалах.
Я вдруг понимаю, как легко и нестерпимо быть магом. Но только поэтому меня не разрывают на части. И соглашаются отвести к Эйке. Со мной посылают одного из молчаливых ветеранов, и уже на середине дороги я понимаю, зачем. Нам вслед начинают сыпаться стрелы. Мой проводник готов погибнуть, но я я не готов, и стрелы падают оземь.
После долгих блужданий по мостам и ступеням, невидимым постороннему глазу, старик выводит меня к колодцу, ограждённому каменными пиками. Там он пытается заскочить мне на спину, чтобы вдвоём сверзиться вниз. Но он слишком лёгок, и хватка уже не та. В итоге мы барахтаемся на краю, и он плачет от бессильной ярости, пытаясь меня столкнуть.
— Брось дурить, — говорю я ему, — возвращайся к своим и скажи, что войне конец. Просто дайте нам уйти — и всё.
Слова клокочут у него в горле, натыкаясь друг на друга:
— Мы вас всех давно… Отпустили… А вам всё мало!
Дальше следуют плевки и проклятия. Но в результате он отправляется восвояси. А, может, прячется в скалах, чтобы метнуть нож. Мне некогда с ним возиться. Нужно вызволить Эйку или во всём этом не останется смысла. Я не хочу думать, насколько ослабла Связь, я ощущаю лишь выжигающий изнутри огонь, пока спускаюсь в колодец. Шаг за шагом, так как приходится прорубать ступени в скале.
Дно ямы в несколько слоёв засыпано костями — человеческими и похожими на человеческие. Живых тут нет, и Эйка тоже не двигается. Сеть с неё не стали снимать, так и оставили на самом солнцепёке. Вот же изверги! Хочется вернуться и всех добить, но я слишком занят. Лицо и руки у Эйки словно обварены кипятком, и сеть врезалась в тело. Но этого ведь недостаточно, чтобы её убить?
Скажи, что недостаточно!
Она не шевелится, даже когда я разрубаю серебряную проволоку. Кашляя от костяной пыли, я заворачиваю Эйку в свой плащ, поднимаю её на руки, и лишь тогда острые зубки начинают искать у меня на шее. Успел! Моё сердце готово разорваться от жалости, но пожар внутри опадает.
— Это я. Я, Ильм, — говорю я ей. Я только ей это говорю, — мы сейчас уйдём, и я тебе дам поесть. Потерпи чуть-чуть, иначе нам не выбраться.
Эй затихает, пряча лицо у меня на груди, и мы, наконец, уходим. Она опять тяжела, как смерть, но я и не ждал другого.
Нас не преследуют. Может, местные уверены, что мы и так убьёмся. Или их держат невидимые границы. Но мне приходит в голову, что нас просто отпускают. Как бурю или смертельный мор: пусть следует дальше.
Я всё равно оглядываюсь через шаг, ожидая стрелы в горло или прыжка на спину. Ещё один такой выпад, и я не встану. Эйка боится того же и забрасывает крыло мне за спину, прикрывая от удара. Нам бы только убраться с солнца! Мне кажется, что мы идём слишком долго, Эй уже не открывает глаза. Но, в конце концов, я натыкаюсь на подходящее укрытие — плоскую щель у основания скалы. Я протискиваюсь туда сам и затаскиваю Эйку. Если эти твари, что сторожат ущелье, не видят сквозь камень, они нас нипочём не найдут. Если найдут, им же хуже.
Стоит нам забиться под скалу, как лаз начинает расширяться, образуя небольшую пещеру. Там я укладываю Эйку и пытаюсь напоить кровью. Она брыкается и за волосы оттягивает меня от своих зубов.
— Опять подбираешься?! Думаешь, я здешний народ пожалела, чтобы тобой закусить?
— Какой там — пожалела! Ты их поубивала! — возмущаюсь я, силясь разжать ледяные пальчики.
— Но кровь-то не пила! — отвечает мне подземная чернота. — Теперь расшибись, но добудь мне зайца.
Какого зайца? Где?! Свихнулась она, что ли? Но я поспешно киваю, и меня отпускают, чудом не оторвав голову. Стиснув зубы, я оставляю Эйке кинжал и зажжённую бутылку с зелёной водой из замка. Мне надо будет найти в темноте это место, когда вернусь.
