С Эй я беру клятву, что она дотянет до заката. А про себя решаю, что если не изловлю никого съедобного, то воспользуюсь её немощным состоянием, как уже делал. Эх, зря я отказывал себе в пище! Крови во мне, вероятно, не густо. И в глазах через шаг темнеет. Но я упорно блуждаю среди нагромождений голубых скал, пока не замечаю краем глаза юркий силуэт. Я бы её не углядел, если бы давно не научился узнавать.
Восьминогая! Не та же самая, ту давно загрызли, но какая разница? Прежде я эту ловкачку терпеть не мог, а теперь обрадовался ей, как никому на свете. Не её ли нору мы потревожили? Хорошо бы, тогда она не станет отбегать далеко.
Как бы не так! Эта проныра замечает слежку и начинает водить меня кругами. Я уже престаю понимать, кто за кем ходит. Восьминогая надеется запутать след, но я бреду за ней, как неотвязная тень, не останавливаясь и не сбиваясь с шага.
Под вечер я загоняю осторожную хищницу в слепой каменный карман, и она, наконец, разворачивается, готовясь к смертельному броску. Но я прыгаю первым. Восьминогая нужна мне живой, а я ей нет, и наша борьба не равна. Наплевать, кто меня только ни кусал! Обмотав руку плащом, я затыкаю окровавленную пасть, усыпляю добычу и волоку в нору.
Зверюга попалась крупная, и под скалу её так просто не пропихнёшь. Но я представляю, как обрадуется Эйка, и всё получается. Лишь в самом конце я едва не попадаю в свой же силок. Я оставил у входа в нору зеркала — чтобы охраняли Эйку. И чуть не забыл про них! Пока я дрожащими руками сворачиваю ловушки, кровь катится со лба, и ненасытное стекло жадно впитывает капли. Но меня мучит лишь одна мысль — вдруг уже поздно? Вдруг я отодвину раму, а Эй там лежит, и… И всё. Или её опять отобрали у меня, а внутри засада?
Я отодвигаю зеркало, и Эйка поднимает голову мне навстречу. Она тут раскопала кладку восьминогой и подкрепилась детёнышами. Умница. Я гордо затаскиваю добычу в наше логово, ложусь у её ног и счастливо уплываю в забытье.
* * *
Из забытья я всплываю в том же подземном логове — лучшем месте во всём океане, который шар. Свет от зелёной бутылки дрожит на стенах, выход перегорожен зеркалами — в них уютно шуршит нечисть. Почти как дома. И Эйка рядом!
— Спокойно, — предупреждает она, едва я открываю глаза, — я уже два раза выбиралась и ела. Не людей.
— Да хоть бы и их.
Эй неодобрительно качает головой:
— Так не пойдёт, надо держаться. Хотя твои люди порядочные сволочи. С чего тебе взбрело в голову спасать их с острова?
Уже не помню. Не придумав ответа, я продолжаю разглядывать Эйку. Без солнца ей заметно полегчало. Кое-где угадываются рубцы от сети, и заметно, что кожа сходила с рук. Но она снова красивая. Не могу судить, стоило оно того или нет. Но я не представляю мира без Эйки, так что пусть она будет.
— Ты бы тоже подкрепился. Твоё любимое, — Эй подпихивает мне под локоть бутылку с абрикосовым напитком, — До гавани ещё топать и топать! И дорогу нам не покажут, как я поняла.
Я тоже так понял.
— Какая ты всё-таки бестолочь! — расстраивается Эйка, глядя, как я давлюсь питьём, а потом дрожащими руками хватаюсь за еду. — Тебе надо было с ними уйти.
Печенье встаёт мне поперёк горла. Давно пора.
— Так они тебя брать не хотели! — возмущаюсь я, прокашлявшись.
— На то я и тварь! — усмехается она, — ты пойми правильно, я к тебе всем сердцем привязалась. И сильно переживала, когда думала, что тебя скинули со скал или зажарили. Но теперь мы оба можем сгинуть и кораблей не увидеть. А так — ты бы плыл уже.
— Как же бабочки? — спрашиваю я растерянно.
— Ешь, — Эй откупоривает для меня мясо каких-то улиток.
Деликатес, если судить по размерам банки.
— Бабочки — это хорошо, — рассуждает Эйка, подпихивая мне еду, — но они либо испугаются нас, либо сами озвереют. В какую сторону тогда побежим?
— До тогда ещё дожить надо, — бормочу я, опасливо принюхиваясь к улиткам. — Теперь-то что будем делать? Не здесь же оставаться!
— Ешь, — повторяет Эйка, привычно забираясь мне за спину.
Не хочу есть. То есть очень хочу. Но слабость кошмарная.
— Как ты прознала, что они меня с собой звали? — спрашиваю я, чуть подумав. — Летала к сторожевым башням?
— Нужны мне ваши башни! — фыркает она, обнимая меня до хруста. — Ты бредил, но со смыслом. Я перепугалась, что опять зубы распустила, и сама этого не помню! Посмотрела — чисто всё. Тебя только зверюга многолапая потрепала. Но я зелёной водой полила, кровь уже не идёт.
Верно, кровь надо беречь. Я разглядываю свои руки с некоторым удивлением. Оказывается, восьминогая их пыталась отгрызть! Как-то я не придал этому значения. Эйка успокаивающе проводит язычком по моей шее, по следам от своих клыков — вот про них забыть трудно! Боль снова отступает и становится хорошо, хотя хорошего мало.
— Ты и сейчас среди башен? — грустно угадывает Эй. — Возвращайся, а то мне страшно! Теперь уже ничего не поправишь, постараемся впредь не попадаться. А давай это я буду виновата, давай? Я должна была раньше почуять засаду.
— Там магический заслон, не почуешь…
