Он впервые опоздал, как и она. Никто не заметил, что финансовый директор и его помощница, о которой постоянно забывали, что она заместитель директора по финансам, все считали Катю секретаршей, обращаясь соответственно, пришли вместе, вместе долго пили кофе в столовой, так значилось на табличке двери, долго о чём-то молчали. День предстоял тяжёлый, тягучий, у большинства головы еле держались на плечах после выходных, опенспэйс гудел от рассказов, вздохов и восклицаний, как здорово все провели выходные, если бы не дети, если бы не муж или жена. Сквозь закрытую дверь просачивался в кабинет этот гул, Катя ушла в работу, как обычно, и ничего не слышала, а он внимательно слушал этот гул, эту сумбурную музыку, выделяя ритм каждого: рваный, мелкий, ускоряющийся и падающий, затаённый и рвущийся наружу, но в основном неинтересный, безликий и пресный, как и вся современная музыка, залитая в их смартфоны. Он не был ретроградом или заносчивым знатоком, были исполнители и группы, которые ему нравились, особенно электронная музыка, транс конца нулевых, что уже должно было считаться старьем, а для него это была музыка унылой жизни, где иногда рождалось что-то красивое, тонкое, заглушаемое вскоре ритмом и однообразными лупами, на которые надвигался общий фон бесконечной тоски.
Катю он отправил домой после семи вечера, всё сделать не переделать, но что толку торчать, когда через час начнется козлодрание, совещание у шефа, на которое сгоняли всех, кто не успел сбежать из офиса. Он никогда не брал её на такие совещания, когда как другие руководители отделов тащили всех ведущих менеджеров, ассистентов и всех-всех-всех, чтобы было на кого наорать, перед кем хвост распушить. Перед уходом Катя закрыла кабинет, и этого никто не заметил. Без макияжа ей было гораздо лучше, она стала выглядеть ещё моложе, чем разозлила телочек из отдела маркетинга и отдела продаж. У неё некрасивое лицо, не вписывающееся в общепризнанный стандарт, черты больше резкие, придающие ей на первый взгляд образ законченной стервы, горюющей над своей жизнью и проклинавшей всех за своё горе. Но это только на первый взгляд, пока не взглянешь в темные синие глаза, но люди разучились смотреть друг другу в глаза. А зачем это делать, что там можно увидеть? Пустоту или?
Они целовались под шум офиса, готовившегося к публичной порке, шеф уже приехал и пил кофе чашку за чашкой, готовился, не хватало ещё, чтобы он вымачивал розги в мужском писсуаре, как любили делать наставники военно-морских училищ в царское время, чтобы и больно, и унизительно одновременно. Как любим мы уничтожать, унижать других, радуемся этому, гордимся, требуем от окружающих понимания и признания своей благодетели, ведь не зря же, ведь на пользу же униженному. Об этом он подумает позже, а сейчас в ослабевших от болезни руках была живая любящая женщина, безумно красивая, теплая, добрая, которую надо скорее выгнать из этого гадюшника. Сколько же лет они работают вместе? Неужели уже семь лет бок о бок? Столько длится крепкий брак, и как же хорошо она знает его, а он её, как мало надо слов, чтобы понять друг друга. Семь лет, как и их разница в возрасте, и, глядя на неё, отбрасывая счастливое число в сторону, он становился моложе, глухая, давящая тоска, окутавшая всю жизнь липким вонючим туманом, будто бы рассеивалась, он стал слышать новые звуки, новую музыку, её музыку, и он сыграет ей, обязательно сыграет. Пускай это попурри из Бетховена и Шопена, отрывки, порой рваные куски, соединенные вместе мастерством пианиста, переходящие в аллегро Грига, затухающие, как последние аккорды ноктюрнов Шопена, и взрывающиеся минимализмом неоклассики и скоростью Бешевли. Он слышал это в ней, в себе, запоминая, как юноша дрожа от нетерпения сыграть девушке, поразить её, влюбить в себя.
В таком настроении он и сел за длинный овальный стол в зале для переговоров. Во главе восседал шеф, на подушке, кресло большое, как трон, а личность маленькая. В курилке все посмеивались над этим, но так никто бы не осмелился и вида показать, что знает об этой хитрости. Шеф сидел выше всех, оком епископа обозревая еретиков, один взмах пальца, и этого на костер, а этому кишки выпустить и намотать, влить расплавленный свинец и ждать прозрения, предсмертного видения. Офис стих, все сидели смирно, не смея лишним движением проявить неуместную сообразительность, ум или характер: лихие и бессовестно глупые лица, ждущие первых слов оракула, супербожества.
