А на шканцах вернувшихся из Синопа кораблей уже зачитывали приказ Нахимова: «Истребление турецкого флота в Синопе не может не оставить славной страницы в истории Черноморского флота. Изъявляю душевную мою признательность второму флагману Новосильскому, как главному моему помощнику…командирам кораблей и фрегатов за хладнокровное и точное постановление своих судов по данной диспозиции во время сильного неприятельского огня, равно и за непоколебимую их храбрость в продолжение самого дела; обращаюсь с признательностью к офицерам за неустрашимое и точное выполнение их своего долга, благодарю команды, которые дрались, как львы».
Утром 24 ноября на кораблях нахимовской эскадры состоялся торжественный смотр. Нахимов лично объехал все корабли и суда эскадры.
– Я хочу лично поздравить офицеров и команды с победой, поблагодарить их за благородное содействие моим предположениям. Я хочу объявить, что с такими подчиненными с гордостью встречусь с любым неприятельским флотом! – говорил он, поднимаясь по трапам встречавшим его командирам.
От Графской пристани отошел катер начальника Главного штаба Морского Министерства. Гребцы, молодец к молодцу, уверенно гнали катер навстречу входящей в бухту эскадре. Вот катер поравнялся с «Великим князем Константином», над которым развевался вице-адмиральский флаг. С правого (парадного) борта спустили трап. Меншиков ступил ногой на трап. Засвистали боцманские дудки, вытянулись в струнку фалрепные. На верхней площадке князя встречал Нахимов и командир корабля Ергомышев. Поднявшись Меншиков слегка приобнял Нахимова, Ергомышева удостоил рукопожатием, остальных кивком. Затем вместе с Нахимовым прошел в его салон. Разговор двух адмиралов происходил за закрытыми дверями. Когда Меншиков и Нахимов вышли, то последний казался несколько смущенным. Попрощавшись с вице-адмиралом, Меншиков покинул корабль.
Нахимов, проводив уходящий катер, долгим взглядом, подозвал Ергомышева:
– Давай, Лев Андреевич поднимай черный флаг! Никаких сообщений с берегом. Князь установил карантин на трое суток. Да, передай сигнал о карантине по эскадре.
– С чего так? – не понял командир «Константина».
– С того-с, что корабли имели в Синопе сообщение с берегом, а на борту у нас две сотни турок! – недовольно буркнул Нахимов. – Да, передай сигнал о карантине по эскадре!
Вице-адмирал немного постоял, смотря на заходящее за Константиновский равелин солнце. Только сейчас, глядя на командующего, Ергомышев понял, насколько тот осунулся и постарел за последние дни.
– Людей работами сегодня и завтра не изнурять. – Наконец, повернулся к нему вице-адмирал. – В обед служителям по две чарки, пусть отдохнут, да песни попоют. А я пойду донесение, да представления на отличившихся составлять. Эх, дела мои бумажные!
Передернул плечами и ушел к себе.
Над кораблями нахимовской эскадры медленно поднимались черные флаги карантина. С высоты дворцового балкона Меншиков мрачно смотрел на стоявшую на внутреннем рейде эскадру под траурными флагами. От этого зрелища на его сердце становилось еще горше. Умом князь понимал, что впереди и флот, и Севастополь и его самого не ждет ничего хорошего. Но траурный вид эскадры-победительницы терзал саму душу. Резко повернувшись, Меншиков покинул балкон. Прибежавшему на звон колокольчика лакею он велел:
– Зашторь окна темной портьерой и три дня не открывай!
Сам же сел за стол писать письмо императору.
В советское время историки много писали о том, что в карантин синопские победители были определены из зависти Меншикова, вот мол, какой мерзопакостный царедворец, который все сделал из зависти к Нахимову. На самом деле, разумеется, ни о какой зависти речи никогда не шло. Наши моряки действительно контактировали с турками, а в Синопе перед уходом кораблей эскадры началась чума. Так что карантин был не только вполне законен, но и необходим. При этом Меншиков се же нарушил закон и вместо сорока узаконенных карантинных суток, ограничился для победителей всего тремя. Получив доклад, что за это время на эскадре не заболел ни один человек, он своим приказом отменил карантин.
Доподлинно известно, что князь Меншиков был весьма недоволен текстом письма, которое Нахимов оставил в Синопе. Князь писал 21 ноября Нессельроде: «Я хотел бы видеть его иначе редактированным, но дело уже сделано». Впрочем, какие особые претензии могли быть здесь к Нахимову, который никогда не был дипломатом, но только моряком!
