– Правда, мы теперь на поезде ездили, сын не любил садиться за руль. Даже когда вырос, не хотел машину. Я ему говорю: «Ты пешком до школы не дойдешь». Дэвид тогда был младшим учителем, я рассказывала? «Нет, мам, – отвечает он, – но до автобусной остановки дойду». Всегда у него на все был ответ. Я, конечно, хранила для него папин серебристый «ягуар». Каждые полгода заказывала техобслуживание. С утра приезжал к нам грек-автослесарь и забирал его в гараж до самого вечера. Но Дэвид от машины отказывался. Даже не садился в нее. Общественный транспорт предпочитал отцовскому автомобилю.
Хелен жует тост. Второй раз за эту неделю она ужинает на кухне.
– Я сыну столько нервов потрепала из-за этой несчастной машины. Как будто он родного отца не хотел знать.
Хелен моет миску. Наливает из-под крана стакан воды и выпивает залпом.
Когда вся посуда, включая кастрюльку, выстроилась сушиться на кухонном полотенце, Хелен отправляется наверх и долго-долго принимает горячую ванну. Она снова в Австралии, перемещается от сцены к сцене, как член съемочной группы по киноплощадке.
– Где бы ты ни был, Дэвид, надеюсь, сможешь простить свою старушку-мать за это безобразие с машиной.
Вспоминает, как он смотрел на нее, когда она бросила ему унизительное обвинение в черствости. Он пытался быть с матерью честным, а она его за это отчитывала.
Уголком полотенца Хелен вытирает глаза.
– Милый мой Дэвид.
Затем, как часто бывает в такие моменты, она слышит голос сына, доносящийся к ней откуда-то издалека, уговаривающий маму простить себя.
За десять минут до начала оперы Хелен спешно ищет что-то в глубине платяного шкафа. Зелено-золотое платье с манжетами на рукавах, плиссированной юбкой и глубоким декольте. Оно давно уже ей не впору, и в зеркале в ванной ее тело выглядит костлявым, усохшим, будто она пережила апокалипсис.
Когда Хелен заходит на кухню, Сипсворт запрыгивает на коробку от пирога. Машет лапками – так дети машут низко летящему самолету.
– Не смейся, – говорит она. – Тебе, может, кажется, что я выгляжу нелепо, но когда-то это платье было на пике моды.
Хелен ощупывает пальцами ткань. Шелк похож на теплое дыхание.
– Почему я его не выбросила перед большим переездом, никогда не пойму.
Она выпивает еще стакан воды, наполнив его в уборной. Включает радио. Оркестр разогревается, а конферансье пока излагает вкратце историю Королевской оперы.
– Пойдем, Сипс… – говорит она, подхватывая коробку. – У меня для тебя сюрприз.
Она несет все аккуратно, не забыв прихватить лимонадную крышечку с водой. Очутившись в аквариуме, он выбирается из коробки, принимается все вокруг обнюхивать, щупая каждый предмет левой или правой лапкой: вдруг где притаилась опасность.
– Такой же, как твой старый дом, только сухой и чистый.
Начинается увертюра, Хелен протягивает его тапок, Сипсворт туда запрыгивает. Она ставит тапок рядом с собой на подушку, и почти весь первый акт мышь вполне умиротворенно там сидит, пока Хелен разъясняет, кто есть кто и почему все смеются – или что за девицу похитили по ошибке придворные герцога.
Во время антракта Хелен относит тапок на кухню и заваривает себе чай. Воду в чайник она наливает в нижней уборной, и с ее губ мелкими цветочками срываются смешки.
В запасе есть еще пара минут. Хелен отрезает ломтик клубничины и вручает сидящему в тапке Сипсворту:
– Чтобы взбодриться к следующему акту.
Он вертит клубнику в лапах и на глазах у Хелен весь обляпывается красным соком.
– Вряд ли кто шьет оперные перчатки на твой размер.
Перед тем как занавес открывается ко второму акту, Хелен успевает заскочить в уборную за квадратиком туалетной бумаги, чтобы положить его в тапок.
– Если когда-нибудь пойдем с тобой в оперу, – говорит она, – давай возьмем платочек, это как-то элегантнее, чем возиться с рулоном.
Ей представляется, как они сидят вдвоем в великолепной ложе: Сипсворт разглядывает сцену, опираясь на задник своего тапка – не клетчатого, а черного, бархатного. Вокруг сплошь женщины в вечерних платьях, мужчины в черных костюмах и дорогих кожаных ботинках. Каждый шаг по толстому ковру дает ощущение роскоши.
– А вот и Лен, – произносит Хелен вслух. – Вот и мой муж.
Он возвращается из туалета, но забыл, в каком они ряду. Хелен машет ему, и Лен закатывает глаза. Он молод – но молодым не выглядит, потому что всякий раз, когда Хелен его воображает, они оказываются ровесниками.
– Знаешь, что он мне говорил, Сипсворт? Что находиться в опере – все равно что застрять в дурацкой конфетной коробке.
Когда они снова располагаются на диване, Хелен пытается переместить Сипсворта в его новый домик, но он не желает покидать тапок. Однако в последние мгновения «Риголетто» – занавес уже вот-вот опустится – мышь выходит к Хелен из глубины тапка, держа в зубах кусок туалетной бумаги.
Хелен смеется:
