Я смотрел на нее, и пазл начинал складываться. Ее ярость по отношению к Прайсу, ее готовность идти на любой риск, ее внезапные колебания сейчас. Это было не просто расследование. Это было что-то глубоко личное. Возможно, месть. Но месть не только Прайсу. Возможно, это была попытка свести счеты со своим прошлым, с той ценой, которую ей пришлось заплатить. Или, наоборот, она теперь колебалась, не желая разрушать того, кто когда-то был ее ступенькой наверх, пусть и скользкой.
— Сирена, — сказал я тихо. — Что ты собираешься делать?
Она резко захлопнула ноутбук, словно обрывая неприятные мысли. Вернулась ее обычная маска — холодная, чуть насмешливая.
— То, что и собиралась, Морган. Публиковать. Всю правду, какой бы грязной она ни была. Прайс должен ответить. А остальные…что ж, каждый сам платит по своим счетам. В этом бизнесе нет места сантиментам. И прошлому тоже.
Но я видел, что это была бравада. Под маской цинизма скрывалась растерянность и боль. И я снова понял — эта женщина гораздо сложнее, чем кажется. И ее война была гораздо глубже, чем просто охота за сенсацией.
Я смотрел, как она с нарочитой небрежностью убирает ноутбук. Маска циничной журналистки была на месте, но сидела она как-то криво, словно наспех натянутая. Слишком уж резким был переход от той задумчивости, почти боли, которую я видел мгновение назад, к этой показной решимости. И ее слова о том, что в этом бизнесе нет места сантиментам и прошлому, прозвучали скорее как заклинание, которое она повторяла самой себе.
— Значит, просто работа? — спросил я в лоб, не отводя взгляда. Я видел, как она напряглась — просто очередной грязный секрет, который ты вытащишь на свет? Даже если он связан с человеком, который…открыл тебе двери? Твоя реакция, когда ты увидела имя Харрингтона, не была похожа на реакцию человека, которому плевать на прошлое.
Я сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Она смотрела на меня исподлобья, в глазах зажегся холодный огонек раздражения.
— Это расследование, Сирена. Оно все еще просто работа для тебя? Или теперь это что-то личное? Месть, может быть? За что-то, что Прайс сделал? Или за ту «цену», которую тебе пришлось заплатить благодаря таким, как Харрингтон?
Она вспыхнула. Резко встала, едва не опрокинув чашку с недопитым кофе.
— А зубки-то у стажера растут! — прошипела она, и в ее голосе зазвенел металл — уже не просто мальчик, выполняющий то что я говорю, но еще и психоаналитик? Решил покопаться в моей светлой и незамутненной душе, Морган? Какое тебе вообще дело до моих мотивов? Твоя работа — быть тем, кем я тебе велю быть. Все остальное — не твоя забота!
Она говорила резко, зло, но я не отступил. Я просто смотрел на нее — на эту сильную, язвительную, умную женщину, которая сейчас пыталась спрятать свою уязвимость за стеной колкостей. И в моем взгляде, видимо, было что-то такое, что заставило ее запнуться. Не угроза, не осуждение. Просто…понимание. И беспокойство. Настоящее, не показное. Я видел, как гнев в ее глазах медленно уступает место чему-то другому — усталости, горечи и, возможно, той самой зависимости, о которой она сама говорила вчера. Зависимости не только от защиты, но и от того, что рядом был кто-то, кто видел больше, чем она показывала.
Она отвела взгляд первой, провела рукой по волосам, вздохнула. Подошла к окну, снова глядя на город, который расстилался под нами — огромный, равнодушный, полный таких же историй, как ее.
— Личное… — повторила она тише, уже без прежней злости — в этом бизнесе, Арториус, все становится личным рано или поздно. Особенно для женщины. Ты думаешь, легко пробиться наверх, когда у тебя нет ничего, кроме мозгов и амбиций? Этот мир…он жрет таких, как я, на завтрак.
Она обернулась, и на ее лице была кривая, циничная усмешка, но теперь она была направлена не на меня, а на весь мир за окном.
— Ты прав, Виктор Харрингтон мне помог. Открыл двери. Но такие, как он, никогда ничего не делают просто так. Всегда есть цена. И иногда она такая, что потом всю жизнь пытаешься отмыться — она помолчала, подбирая слов — ты платишь. Не деньгами. Ты платишь частью себя, своей гордостью, своими иллюзиями. Ты делаешь то, о чем потом не хочешь вспоминать, но без чего ты бы так и осталась никем. И ты учишься с этим жить. Ты становишься жестче, циничнее, потому что иначе просто не выживешь. Ты учишься использовать людей так же, как они использовали тебя. Становишься такой же частью этого механизма.
Она не смотрела на меня, говоря это. Ее голос был ровным, почти бесцветным, но я слышал за ним эхо старой боли и унижения. Она не вдавалaсь в детали, но мне и не нужно было. Я понял достаточно. Понял, через что ей, вероятно, пришлось пройти. И понял, почему упоминание Харрингтона так ее задело. Это было напоминание о той части ее жизни, о той цене, которую она заплатила за свое место под солнцем.