Ее пальцы сжимали мои плечи, заставляя ощутить ее физическую силу, ее контроль. Были моменты, когда унижение подступало к горлу — когда она заставляла меня повторять фразы, подтверждающие ее власть, или описывать вслух свои ощущения. Но это унижение было странным, смешанным с извращенным чувством правильности происходящего. Я сам дал согласие. Я был здесь по своей воле — или по ее воле, ставшей моей? Границы стирались.
Я осознавал свою зависимость с пугающей ясностью. Она была моим издателем, моим ментором, моим наваждением, моей любовницей, моим… хозяином. Каждая нить моей нынешней жизни вела к ней. Без нее я был бы никем — амбиции остались бы несбыточными мечтами, а желание власти — пустым звуком. Эта абсолютная зависимость пугала до дрожи, до холодного пота, но одновременно пьянила, как самый крепкий наркотик. В этом полном подчинении была своя страшная свобода — свобода от ответственности, от необходимости принимать решения, от борьбы с собственной совестью. Она брала все это на себя.
Интенсивность нарастала. Она исследовала мои пределы — не столько физические, сколько психологические. Она доводила меня до точки, где страх смешивался с возбуждением, где протест угасал, оставляя лишь чистое, беспримесное желание подчиняться, угождать, быть идеальным инструментом в ее руках.
А потом, когда я был полностью опустошен, дезориентирован, лишен собственной воли, она остановилась. Сняла повязку. Я моргнул, привыкая к свету. Она стояла передо мной, спокойная, собранная, глаза ясные и пронзительные.
— Запомни это ощущение, Арти — сказала она твердо, ее голос вернул меня в реальность, но реальность уже изменившуюся — это — абсолютная власть. Это то, что чувствует Прайс, когда ломает кого-то ради своей выгоды. Это то, что чувствует мэр, когда покупает лояльность. Они упиваются этим.
Она присела передо мной на корточки, взяла мое лицо в ладони. Ее взгляд был гипнотическим.
— А теперь запомни другое — ее голос стал жестче, в нем зазвенела сталь — ты испытал подчинение. Ты знаешь, как это работает изнутри. Теперь иди и используй это знание. Иди и заставь их почувствовать то же самое. Заставь их подчиниться тебе. Не мне — тебе. Ты будешь моим орудием, но удар нанесешь ты.
Ее слова били точно в цель. Весь этот изнурительный, странный, пугающий опыт вдруг обрел смысл. Это была не просто игра власти. Это была закалка. Инициация.
— Ты достанешь этот компромат, Арти — продолжала она, ее глаза сверкали — ты влезешь к ним под кожу, найдешь их слабое место, нажмешь на нужные рычаги. Ты будешь лгать, шантажировать, покупать — сделаешь все, что потребуется. Не потому, что я приказываю. А потому, что теперь ты знаешь, какая сладость в том, чтобы заставить другого прогнуться. Ты почувствовал вкус власти, пусть и с другой стороны. Теперь иди и возьми ее сам.
Она отпустила мое лицо и поднялась.
— Иди и похорони их. Для меня. Для себя. Докажи, что урок усвоен.
Во мне не осталось сомнений. Страх ушел, оставив после себя холодную решимость и странный, злой азарт. Я был пуст, но одновременно наполнен ее волей, ее целью, которая стала моей. Урок был действительно интенсивным. И, как бы страшно это ни было признавать, невероятно мотивирующим. Я был готов. Готов испачкать руки по локоть.
Оставив пентхаус Сирены, я ощущал себя не просто обновленным — я был перекован. Тот Арториус, который вошел в ее лифт несколько часов назад, с его наивными представлениями о журналистской этике и страхом испачкать руки, остался там, на холодном мраморном полу, распятый ее волей и своим собственным согласием. Теперь по улицам ночного города шел другой человек. Инструмент. Оружие.
Задача была ясна: личные архивы Леонарда Прайса. Не корпоративные, где все процежено через юристов и пиарщиков, а те, где хищник хранит свои кости, свои настоящие трофеи и скелеты. Место, куда доступ строго ограничен. Просто так туда не попасть, даже с моим журналистским удостоверением, которое в мире Прайса не стоило и бумаги, на которой напечатано. Нужен был обходной путь, маска, легенда.
Именно здесь уроки Сирены начали работать не на уровне подсознания, а как четкий тактический план. Она учила меня видеть слабости, использовать ожидания, манипулировать восприятием. Не давить в лоб, а просачиваться, как яд.
Идея пришла внезапно, холодная и расчетливая. Прайс, как любой магнат его уровня, был помешан на контроле и наследии. Он наверняка задумывался о цифровизации своих старых записей, о сохранении данных. Особенно учитывая его возраст и паранойю. Кто может получить доступ к самым пыльным и забытым уголкам архива, не вызывая подозрений? Специалист по устаревшим носителям информации и архивной деградации. Некто незаметный, технический, говорящий на птичьем языке байтов и кислотности бумаги.