Сиреневое платье Валентины полностью

Мари. Правда для тебя — это то, что каждые полгода ты уходишь из дома с новым мужчиной.

Валентина. А если не в этом моя правда?

Мари. Ты живешь не среди поэтов и привидений. Ты живешь с мужем. И все, что ты ему причиняешь, — это для него правда, пусть даже ты с ней не считаешься. Пусть даже ты ведешь себя так, как будто тебе двенадцать лет. От куда твое знание любви, от кого? И если в твоем отношении к Сержу есть искрящиеся грани, не обязательно он вызвал их блеск, просто тебя другие давно научили так блестеть.

Валентина. Замолчи.

Мари. Нет, Что сделало из тебя прелестную любовницу и одно временно рассеянно-очаровательную женщину? — твое прошлое. Твоя способность видеть в жизни только одно и закрывать глаза на все остальное. Твои глаза, Валентина, открыты для удовольствий и зажмурены на то, что может им помешать. Например, на терзания Жан Лу.

Валентина. Между вами договоренность.

Мари. Существуют договоренности и между расистами и неграми, и между сильными и слабыми.

Пауза.

Валентина(внезапно садится). Мне стыдно.

Мари. Не преувеличивай. Стыдно чего?

Валентина. Стыдно, что я оказалась за оградой нашего сада.

Пауза.

Мари. Но как, скажи мне, как ты сделалась такой?

Валентина. Ты не поймешь. Например, я — на берегу моря, с мужчиной, ему весело со мной, он смеется мне и смотрит на меня так особенно… Когда путешествуешь, по ночам все небо усеяно звездами…

Мари. На берегу моря с тобой мог бы смеяться и Жан Лу.

Валентина. Он и смеялся.

Мари. Понимаю. Одного раза тебе достаточно.

Валентина. Да нет. Я его очень люблю, уверяю тебя.

Мари. Очень… Ты его любишь «очень». Как ловко служат тебе маленькие словечки. Они укрощают для тебя неукротимые глаголы. Ты «очень» любишь Жан Лу, ты в меня, наверно, «очень» любишь… Что сделало с грамматикой ваше поколение! А Серж? Как ты любишь его?

Валентина(мягко). Именно его я просто люблю.

Мари. Вот незадача! К тому же он, как ты знаешь, моложе тебя.

Валентина. Да. На десять лет.

Мари. На двенадцать. Я родила его в двадцать лет.

Валентина. Как бы там ни было, если и ему скажу…

Пауза.

Мари. Когда ты ему скажешь?

Валентина. Жан Лу хочет, чтобы сегодня вечером.

Мари. Я пойду куда-нибудь с моим нотариусом. Но, черт побери, где мой кофе? Оракул…

Входит Оракул. У него жалкий вид.

Что с моим кофе?

Оракул. Прошу мадам простить меня. Я не могу найти банку с кофе.

Мари. Как? Я купила пятьдесят банок, без кофеина, с кофеи ном, бразильского, стерилизованного, гранулированного, не знаю какого еще!

Оракул. Вот именно. А эта фирма, мадам, проводит лотерею на мотоцикл.

Мари. Господи, какой еще мотоцикл?

Оракул. Выигравший получает мотоцикл, но нужно отослать этикетки с банок… на них номера.

Мари. Ну?

Оракул. А без этикеток все банки одинаковы, и, не изучив еще достаточно вкуса мадам, мне затруднительно определить…

Мари. Значит, вы хотите сказать, что у меня теперь пятьдесят анонимных банок? Оракул, вы что, с ума сошли? Зачем вам мотоцикл? Ездить по воскресеньям загорать в лес?

Оракул. Мадам права. Мне надо было дождаться, пока банки опустеют. Но в таких конкурсах быстрота решает все, знаете, какая конкуренция.

Мари. Чем я прогневила небо? Мы еще продолжим этот раз говор, Оракул. Пока что принесите мне, что под руку попадется. Приготовьте кофе и для мадам, ей нужно под держать силы.

Оракул выходит.

Валентина. Что скажет Серж?

Мари. А вот этого, Валентина, я не могу тебе сказать. Представления не имею. Это железное поколение; они настолько безразличны ко всему, что если случайно они к чему-нибудь вдруг менее безразличны, это уже драма. Ничего не поделаешь — страдать они считают неприличным.

Валентина(мягко, почти мечтательно). Мне кажется, и я тоже буду страдать.

Мари. Но впервые в жизни я ничем не смогу тебе помочь. И от этого я тоже буду страдать, Валентина.

Валентина. Серж больше меня не захочет видеть. Я вернусь домой.

Жан Лу будет горевать больше обычного. Я начну подкупать Оракула и выспрашивать у него о том, что происходит у вас в доме. Он будет приезжать на своем мотоцикле ко мне на авеню Георга Пятого. Он станет моим Гермесом, моим упреком, моим сожалением. На рождество я подарю ему мерзкий бюст Бонапарта, который стоит у меня в вестибюле.

Мари. Дурочка. Как бы мой сын ни возмущался, мы-то с тобой будем встречаться.

Валентина. Но старое не вернется: ты меня станешь осуждать. Я больше не буду в нашем саду.

Мари. Ты думаешь, мы вольны над своей памятью? Я всегда буду видеть тебя, Валентина, в саду с полосатым котенком. детство между двумя людьми хуже, чем тридцать лет супружеской жизни.

Валентина. Мари, я несчастна.

Мари. Да нет, нет. Чувствовать это — уже само по себе счастье.