— Чего там!.. — Капитан махнул рукой. — Вашим пулеметчикам спасибо. Кабы не они, и дымовая завеса не помогла бы. Наш главный «неприятель», — он кивнул в сторону посредника, — мне прямо сказал: благодарите, мол, пулеметчиков — они подавили противотанковые расчеты. Иначе наказал бы за нахальство.
Капитан весело засмеялся.
— Однако с прожекторами вы хитро придумали, — Карлин кивнул на танкиста, который ставил на место светофильтр башенного прожектора. Но ведь опасно.
— В бою все опасно. Надо ж было отвлечь их от вас. Однако попробуйте-ка попасть в движущийся прожектор, когда он резанет вас по глазам и тут же погаснет, а за ним вспыхнет другой, и тоже — по глазам. Да и не мы ведь это придумали. Маршал Жуков придумал, еще в Берлинской операции. Мы лишь опытом воспользовались…
— Товарищ старший лейтенант, вас вызывают. — Командир танка протянул Карлину шлемофон.
Это был не сам штаб. От имени штаба говорил командир специальной группы связи, высланной вслед за отрядом с другой колонной. Где-то на середине пути он выбрал гребень повыше и теперь, когда отряд поднялся на перевал, связь восстановилась.
Быстро записывая кодированную радиограмму, Карлин еще только догадывался, как резко изменилась обстановка в горах и какие испытания ждут его этой ночью, но плечо его касалось литого плеча Хоботова, и в холодной темноте высокогорья, под разгорающимися ледяными звездами казалось теплее. Теплее и спокойнее.
На промежуточную посадочную площадку — крошечное каменистое плато близ широкой горной долины — вертолетное звено опускалось в сумерках. Далекое маленькое солнце зажглось над цепями хребтов, высветив хаос голых вершин, блеснули редкие оснеженные пики, за которыми смыкался оплотневший мрак — как будто на горы спустили гигантский светящийся колокол, и у самой стенки его, где свет и мрак сливались, висело сейчас звено винтокрылых машин. «Спасибо, товарищ». — Капитан Глебов, командир усиленного вертолетного звена, мысленно поблагодарил неведомого истребителя-бомбардировщика, который обеспечил звену посадку, сбросив светящуюся авиабомбу именно тогда, когда надо, и там, где надо. Машины поочередно опускались на каменный стол, трудноразличимые в пятнистом наряде посреди трепетно-рассеянного света далекого «саба», похожие на больших птиц, нашедших ночную присаду в утомительном перелете.
Едва шасси касалось камня, бортовые огни гасли, обрывался трескучий гул двигателей, замирали винты, и десантники тут же покидали машины. Хорошо, если операция продумана и каждый знает, что и когда ему делать. Вот и теперь — командир звена едва выбрался из машины, а десантная группа уже рассредоточилась для охраны площадки, из транспортного вертолета, приданного звену, выгружают горючее и боеприпасы — ни суеты, ни раздраженных окриков, ни лишних команд, хотя работа идет в сумерках, на незнакомом плато, которое люди изучали по снимкам. Не откладывая, произвели дозаправку машин. Звено могли поднять еще ночью и возвратить на аэродром, если бы обстановка в горах изменилась. На высокогорье двигатели особенно жадно глотают горючее, им не скажешь: «Потерпите», — поэтому с полными баками летчикам ночью будет спокойнее.
Когда командир десантников доложил, что охранение расставлено и ничего подозрительного вокруг не обнаружено, Глебов определил очередность дежурства на связи и приказал летчикам спать. Постоял, прислушиваясь, ловя редкие, далекие вскрики пищух, убеждая себя, что до утра ничего не должно случиться. Если даже каким-то образом «противник» обнаружил полет звена, до рассвета он ничего не сумеет предпринять. Потому что искать эту крошечную площадку в безбрежии гор ночью — все равно что искать иголку в стогу сена. Тем более что разведка плато проводилась лишь с воздуха, а с полпути к нему звено держало радиостанции лишь на приеме.
Летчик-оператор его машины лейтенант Лопатин устраивался на ночлег в пилотской кабине, и Глебов окликнул его:
— Федор Иваныч, предлагаю перебраться в десантную. Там хоть распрямиться можно. Я вроде не храпун, вы — тоже.
— Да мне тут как-то привычней, товарищ капитан. Вы там устраивайтесь, просторней будет. А я здесь — на случай чего.
— На случай чего, Федор Иваныч, у нас есть ребята в тельняшках. Эти не проспят — и поднимут вовремя, и прикроют, и удрать позволят. Перебирайтесь ко мне.
Лопатин что-то смущенно пробормотал, однако послушно вылез из тесной пилотской кабины. Смущало его, видно, не только это степенное «Федор Иваныч» в устах командира. За Лопатиным была вина, он переживал ее молча, значит, особенно остро, и настроение лейтенанта беспокоило Глебова перед сложной боевой работой. Он старался держать с Лопатиным ровный, уважительный тон, чтобы не дать ему повода для мысли о командирском недоверии.
