Эти страсти должны были начаться не годы, не месяцы и не дни спустя, а спустя считанные минуты. Так что Малаки Констант, как любой приговоренный к наказанию преступник, отрешился от всего другого, принялся прилежно изучать то орудие кары, которое послужит реквизитом в сцене под занавес с его участием.
Как ни странно, больше всего он беспокоился о том, как бы не споткнуться; если он начнет думать о каждом шаге, вместо того чтобы просто идти, то ноги откажутся ему повиноваться, как деревяшки, и он непременно споткнется.
- Да нет, не споткнетесь вы, мистер Констант, - сказал с верхушки дерева Румфорд, прочитавший мысли Константа. - Вам же больше некуда идти, некуда деваться. Так что вам остается только переставлять ноги одну задругой - больше ничего, и вы оставите по себе вечную память - станете самым незабвенным, великолепным, значительным представителем человечества новой эры.
Констант обернулся, взглянул на свою темнокожую подругу и смуглого сына. Они смотрели прямо ему в глаза. Констант прочел в их глазах, что Румфорд сказал чистую правду и все пути для него закрыты - кроме дороги к космическому кораблю. Беатриса и юный Хроно с циничным пренебрежением относились ко всяческим церемониям - но к мужеству в тяжких испытаниях они относились всерьез.
Они ждали и требовали, чтобы Малаки Констант вел себя достойно.
Констант потер подушечкой большого пальца указательный аккуратным круговым движением. И это бесцельное действие он наблюдал не меньше десяти секунд.
Потом он опустил руки по швам, поднял голову и твердым шагом пошел к космическому кораблю.
Когда он поставил левую ногу на пандус, в голове у него раздался звук, которого он не слышал три земных года. Звук передавался через антенну, вживленную в его мозг. Это Румфорд со своей древесной вершины посылал сигналы на антенну в черепе Константа при помощи небольшой коробочки, которую носил в кармане.
Он облегчил долгое, одинокое восхождение Константа, заполнив голову Константа дробью строевого барабана.
А строевой барабан знай заливался трелью:
Как только рука Константа обхватила золотую ступеньку самой высокой в мире приставной лестницы, дробь барабана оборвалась. Констант поднял глаза, и верхний конец лестницы, в перспективе, показался ему узеньким, как острие иголки. Констант на минуту прижался лбом к ступеньке, за которую держался рукой.
- Не хотите ли что-нибудь сказать, мистер Констант, прежде чем подниметесь по лестнице? - спросил Румфорд, невидимый в кроне дерева.
Перед лицом Константа на конце шеста снова закачался микрофон. Констант облизнул губы.
- Собираетесь что-нибудь сказать, мистер Констант? - сказал Румфорд.
- Если будете говорить, - сказал Константу ассистент звукооператора при микрофоне, - говорите совершенно естественным тоном, а губы держите примерно в шести дюймах от микрофона.
- Вы будете говорить с нами, мистер Констант? - спросил Румфорд.
- Может - может, об этом не стоит и говорить, - негромко сказал Констант, - но все же мне хочется сказать, что я ничего не понял, совсем ничего - с той минуты, как оказался на Земле.
- То есть вы не чувствуете себя полноправным участником событий? - сказал Румфорд в кроне дерева. - Это вы хотите сказать?
- Это не важно, - сказал Констант. - Я ведь все равно полезу по этой лестнице.
- Нет уж, позвольте, - сказал Румфорд, скрытый листвой, - если вы считаете, что мы с вами поступаем несправедливо, - тогда, пожалуйста, расскажите о чем-нибудь очень хорошем, что вы сделали хоть раз в жизни, и предоставьте нам решить, не отменить ли наказание, к которому мы вас присудили, ради этого единственного доброго дела.
- Доброе дело? - сказал Констант.
- Да-да, - великодушно подтвердил Румфорд. - Назовите мне хоть что-нибудь хорошее, что вы сделали в жизни, если можете припомнить.
Констант думал изо всех сил. Главным образом ему вспоминались бесконечные скитания по лабиринтам пещер. Там ему, хотя и не часто, представлялись возможности быть добрым к Бозу или гармониумам. Но, честно говоря, он этими возможностями творить добро как-то не воспользовался.
Тогда он стал думать о Марсе, о том, что он писал в письмах к самому себе. Не может быть, чтобы среди всех этих записей не было ничего, свидетельствующего о его собственной доброте.
Как вдруг он вспомнил Стоуни Стивенсона - своего друга. У него был друг, и это, конечно, очень хорошо.
- У меня был друг, - сказал Констант в микрофон.
- А как его звали? - спросил Румфорд.
- Стоуни Стивенсон, - ответил Констант.
- Один-единственный друг? - спросил Румфорд со своей вершины.
- Единственный, - сказал Констант. Его бедная душа радостно встрепенулась, когда он понял, что единственный друг - все, что человеку нужно, чтобы чувствовать себя щедро одаренным дружбой.
