Козак, забросив руки за спину, продолжал мерить камеру шагами.
А что еще ему остается делать?
Спать – или пытаться спать – как это делает Джейн?
У него не получается: стоит закрыть глаза, и тут же возникают, всплывая из темных глубин подсознания, картинки пережитого или недавно виденного…
Да и не очень комфортно лежать или даже просто сидеть на твердом, отполированном телами десятков или сотен предыдущих постояльцев деревянном ложе… «Свой» поролоновый матрас он отдал женщине, как и тонкое суконное одеяло. Однако Джейн не только не поблагодарила сокамерника за проявленную заботу, но и восприняла его жест как нечто «само собой разумеющееся».
Дверь толстая, крепкая; она снабжена «глазком», как и большинство подобных тюремных дверей во всем мире. Примерно раз в час в коридоре раздаются шаги; охранник на несколько секунд прикипает к «глазку», потом – уходит.
Стены камеры от пола и почти до потолка испещрены нацарапанными либо сделанными углем надписями. Большинство из них на турецком – Türk dili. Встречаются арабская вязь и надписи на английском. И даже на языке родных осин сыскалось пару реплик: матерного свойства.
Есть и настенные рисунки, поверх которых и рядом с которыми нацарапаны разного рода комментарии. В основном они похабного содержания: изображенные в разных ракурсах и с разной степенью похожести мужские и женские гениталии, а также сцены полового акта.
– Джейн, вы знаете турецкий?
Козак, услышав хриплый голос, – удивился: неужели это его собственный голос. Прокашляв горло, он повторил вопрос.
Сокамерница лежала на своем топчане, свернувшись калачиком, лицом к стене. Она с головой накрылась одеялом; второе одеяло, взятое у Козака, она постелила поверх матрасов, использовав его в качестве простыни.
Какое-то время Джейн не отвечала. Но затем, повернувшись на спину и приподняв голову, что-то буркнула на одном из иностранных наречий.
– Вы что-то сказали?
– Я сказала – отвали.
– Да я и не пристаю к вам, – процедил Иван. – Очень нужно.
– А зачем вопросы задаете?
Она отбросила одеяло. Села на топчане, подобрав под себя босые ноги. Стала внимательно рассматривать собственную руку, то сжимая ее в кулачок, то растопыривая пальцы.
Тяжело вздохнув, сказала:
– Я вся чешусь. Мне кажется, что у меня – чесотка. И эти… вши! С трудом сдерживаюсь, чтобы не расчесать себя до крови…
– Это от нервов, Джейн.
– Сплошная антисанитария! Представьте, сколько разных паразитов обитает в таком вот одеяле! – она брезгливо коснулась края коричневато-серого сукна. – Я уже не говорю про тот зверинец, в котором нас держали, пока не привезли сюда.
– Зато мы живы, Джейн, – Козак развернулся у стены и отправился в обратное путешествие к двери. – Судя по запахам, эта камера была продезинфицирована, как и эти… гм… постельные принадлежности.
– А зачем вам понадобилось знание турецкого? – после паузы спросила она. – Для того, чтобы прочесть эти вот надписи, которыми исписаны стены?.. Вы ведь, кажется, проходили учебный курс в одном из турецких лагерей?
– Я вижу, Джейн, вы знакомы с моей служебной анкетой.
– Полагаю, смысл большинства этих выражений вам должен быть понятен.
– Это что-то вроде местной гауптвахты, – сказал Козак, проходя в очередной раз мимо нее. – Ну… или военной тюрьмы… Я-то о другом спрашивал. О тех надписях, что имелись на придорожных щитах и вывесках… Может, что-то интересное заметили?
– Это до того, как нам мешки на головы насунули?
– Да. Я спрашиваю, что вы видели по дороге сюда.
– Двух охранников… Ну и рожи!
– Я не про них. Про то, что вы могли разглядеть за окнами фургона и в лобовое стекло.
– Вывески самые обычные – кебабницы, автозаправки, придорожные кафе и небольшие мотели… Ах да, – Джейн, посмотрев на ногти, горестно покачала головой. – Ужас… на кого я похожа?!
– Вы сказали – «ах да», – напомнил Иван.
– Я видела указатель… дорожный указатель, на котором было написано название местного крупного города и расстояние до него.
– Что за город?
Джейн, как-то оценивающе посмотрев на него, спросила:
– А почему я должна вам говорить?
– Можете не говорить, – равнодушно произнес Иван. – Хотя это глупо, Джейн, вести себя так, как вы ведете! Я пытаюсь придумать, как нас вытащить отсюда…
В ее глазах, оттененных темными тенями, проскользнуло наконец нечто человеческое; какое-то живое выражение возникло на ее лице, появился какой-то интерес.
– У вас уже есть
– Пытаюсь что-то придумать, – понизив голос, сказал Козак. – Но мне важно понять, где именно мы сейчас находимся.
– Вы можете не бродить туда-сюда?! Сядьте…пожалуйста. Очень, очень раздражает эта ваша ходьба!..
