Чем больше Шарлотта об этом думала, тем сильнее становилась ее уверенность в том, что Киона действительно обладала особым даром, не поддававшимся никакой логике. «Словно фея из сказок, которые я читала в детстве. Всегда появляется в нужное время, в нужном месте. Красивая, лучезарная, беспокоящаяся о счастье своих подопечных. Господи, я схожу с ума! Фей не бывает, увы! Но как Киона узнала, что я стою под дверью? Эрмина и Мадлен утверждают, что у нее бывают видения и предчувствия… Это означает, что она почувствовала мое отчаяние и проснулась, чтобы помочь мне? Мне также кажется, что этот маленький ангел подтолкнул меня к Людвигу, что она была готова на любые уловки, лишь бы я была с ним. Почему?»
Навалившаяся усталость положила конец всем этим вопросам, толпящимся в голове Шарлотты. После бессонной ночи и всех пережитых волнений она погрузилась в сон.
В кухне Мирей в халате обеспокоенно смотрела на Киону. Она дала девочке стакан воды с кленовым сиропом.
— Тебе лучше? Я уже не пойду спать. Я ведь встала, чтобы тоже попить воды. А теперь мне придется начать работу на час раньше, да еще и в Рождество.
— Прости меня, Мирей! Мне очень жаль, — грустно сказала Киона. — Но у меня так разболелся живот! А Луи во сне издает какие-то звуки, меня это немного напугало.
— Тебе следовало послушать Эрмину и вернуться вместе с ней в «маленький рай». У тебя там свои вещи, привычки. Здесь тебе не так комфортно.
— Я знаю. Но мой отец хотел, чтобы я провела эту ночь в его доме.
— В его доме! — насмешливо повторила экономка. — Мадемуазель разговаривает как принцесса! Скорее уж в доме мадам! Все, теперь беги и ложись в кровать.
Киона послушно покинула кухню, еще раз поблагодарив Мирей. Растроганная женщина приготовила себе чашку черного кофе. «Бедная малышка! Непонятно, откуда месье и наша Мимина берут эти истории с видениями, даром и прочей дребеденью. Их Киона — всего лишь славная девочка с красивой улыбкой».
Даже не подозревая о том, что ее только что ловко одурачили, Мирей пожала плечами. А славная девочка тем временем устало поднималась по лестнице, засыпая на ходу. Утомительное это занятие — быть доброй феей!
Симон не знал, который час, но надеялся, что уже больше полуночи. Даже здесь, в этом аду, все знали, что сегодня Рождество. Старший сын Маруа взглянул на свою руку, туда, где раньше — в другом мире, в другое время — он носил часы. Рука была костлявой, с выпирающими костяшками. За один месяц он потерял десять килограммов.
«Черт побери! Сколько я так еще протяну!» — выругался он про себя только ради того, чтобы ощутить жалкое удовольствие от воспоминания бранных слов своей родины.
До сих пор он не осознавал, до какой степени любит родной Квебек. Лежа на настиле из досок, служащем ему постелью, прикрыв исхудавшее тело тонким одеялом, он закрыл глаза и стал с тоской вспоминать родные места. Этой ночью у него будет только такой подарок: картинки из прошлого, которое теперь стало ему дороже всего на свете, включая самые тяжелые моменты. «Когда я вижу себя, готового повеситься в тот ужасный день, когда умерла мама, я говорю себе, что я несчастный глупец, дурак. Сейчас я ни за что такого не сделал бы! Бог мой, если бы я только знал! Господь всемогущий, помоги мне, вытащи меня отсюда!»
На его глазах выступили слезы, которые он раздраженно вытер. Розовый треугольник, нашитый на его полосатую куртку, сразу поместил его в разряд местных отбросов. Другие заключенные презирали его и не стеснялись свое презрение показывать. Но все это Симон мог бы выдержать.
В своем отчаянном усилии забыть зловонный барак, холод и голод он стиснул зубы. «Я в Валь-Жальбере! Не здесь! Здесь даже снег грязный. Не такой, как у нас! В это время года колоколенка монастырской школы, которая видна из окна нашей кухни, наверняка накрылась белой шапкой. А отец? Чем он, интересно, занимается? Черт, он наверняка считает меня мертвым, как Армана. Нет, папа, я еще не сдох, но это не за горами».
В грузовике, куда их затолкали немецкие солдаты, Хенрик поспешил ему все объяснить вполголоса, пока не получил прикладом в лицо.
«Гиммлер объявил гомосексуалистов чумой, которую нужно истребить. До войны нас сажали в тюрьму на долгие годы. Сейчас, думаю, просто пристрелят, как больных животных».
Симон в этом сомневался даже после того, как их с Хенриком разлучили, когда в переполненном вагоне поезда среди других заключенных везли в лагерь Бухенвальд. Но, прибыв на место, он все понял. Капо[54] резкими интонациями и жестами направил его к деревянному бараку. Слева от двери были свалены в кучу изможденные трупы в полосатой одежде. Никто не обращал на них внимания.
«Подлый капо! Будь он проклят!» — повторял юноша, не в силах сдержать глухое рыдание. Здесь называли так заключенного, который имел власть над остальными, но при этом отвечал за выполнение возложенных на него обязанностей ценой собственной жизни. Капо пользовались привилегиями, но в итоге их нередко убивали наряду с другими.
