— Итак, в связи с моим предполагаемым отсутствием, — продолжила Эрмина, — нужно как следует все продумать. Я планирую пробыть во Франции до конца лета. Заключу другие контракты. Поэтому я не хочу, чтобы дети были изолированы с Мадлен. Мама будет счастлива взять их к себе.
Вдохновившись, Эрмина усадила Шарлотту на софу. Обеспокоенная Бадетта внимательно слушала ее.
— Я все предусмотрела. Мукки с Луи могут взять себе комнату мадемуазель Дамасс. Четыре девочки прекрасно разместятся в бывшей детской вместе с Мадлен. А ты, Шарлотта, можешь вернуться в «маленький рай», если хочешь. В этом случае учительница поселится в моей розовой комнате, которую ты сейчас занимаешь.
— Правда? — воскликнула Шарлотта. Лицо ее порозовело, и она больше не дрожала. — Я не решалась заговорить с тобой об этом, Мимина, но я сожалела о нашем соглашении. Здесь я чувствую себя все более неуютно. Я не могу пригласить своего брата на ужин, побыть с племянниками.
— Но, мадемуазель Шарлотта, разве вам не будет страшно одной в доме зимой? — спросила журналистка. — Или у вас есть поклонник, быть может, жених?
— Что вы такое говорите, Бадетта! — воскликнула Эрмина. — Даже если бы Шарлотта с кем-нибудь встречалась, она не стала бы принимать его с глазу на глаз!
— Разумеется нет, — подтвердила девушка, стараясь держаться как можно увереннее. — Я действительно считала, что мне будет лучше у мамы Лоры, в семье. Но увы! Я ошиблась. Мне нужно хоть немного независимости. В любом случае по соседству живет мой брат, к тому же я смогу взять к себе старого Мало. Я люблю эту собаку. Ты не возражаешь, Мимина?
— Это замечательная идея, и Тошану будет приятно, ведь он считает этого пса очень умным и хорошим охранником. Нам предстоит много работы, но, если ты довольна, одной проблемой уже меньше. Не знаю, как вам объяснить, но я бы уехала в Париж прямо завтра, если бы это было возможно. Я ощущаю нечто вроде призыва, притяжения, которое не поддается логике. И это позволяет мне чувствовать себя по-настоящему взрослой, и я смогу избавиться от порой тягостной опеки своих родителей. Что касается моих детей, я знаю, что они будут в надежных руках.
— А Киона? — спросила Шарлотта. — Она спит вместе с тобой. Наверняка ее очень расстроит твой отъезд!
— Во-первых, у нее теперь есть отец и мама, похоже, относится к ней с любовью. Во-вторых, Киона сама мне посоветовала ехать на поиски Тошана…
Тошан был один в маленькой комнатке в мансарде, где прятался. Стояла ночь, судя по кусочку темно-синего неба в квадратном окошке с ржавой решеткой.
«В доме не слышно ни звука, — подумал он. — С трудом верится, что Симона с сыном живут здесь, а также семья ее подруги Брижитт. Либо меня засунули слишком высоко, либо она мне лжет».
Ему казалось довольно странным, что он ничего не знает о месте, куда его привезли тяжелораненым, на волоске от смерти, если верить Симоне. Метис был уверен в одном: он прыгнул с парашютом над территорией Франции.
«Мне хотелось бы выйти на улицу, вдохнуть воздух полной грудью. Что это за городок? Или деревня?»
С тех пор как пришел в себя, он не переставал страдать от того, что находится взаперти. Он чувствовал, что его крепкий организм скоро поправится и тогда у него будет лишь одно желание — оказаться на свежем воздухе, в лесу.
«Я должен был связаться с человеком, возглавляющим местную организацию Сопротивления. Я помню все указания, но мне нужна карта, чтобы сориентироваться на местности». Испытывая все большую нервозность, Тошан закрыл глаза, чтобы не видеть серый потолок в бурых пятнах, освещаемый пламенем керосиновой лампы.
— Страны мало чем отличаются друг от друга, — прошептал он, удивившись звуку собственного голоса в тишине.
Он уже сделал такой вывод, прогуливаясь по Лондону, значительно пострадавшему от вражеских бомбардировок. Разрушенные дома обнажили свои осыпавшиеся стены и повисшие в пустоте камни. Повсюду люди строили себе жилье одинаково. «Тесаный камень, бетон, балки, доски, — перечислял он про себя. — Но дерево — благородный материал. Мои братья-деревья отдают нам свою плоть, чтобы мы делали себе мебель и несущие конструкции».
Его индейская душа не давала ему покоя. Он тосковал по запаху влажной земли, по зеленой поросли и огромному небу. От нахлынувшего приступа меланхолии ему захотелось курить. Но сигарет у него не было. Странно, но в этом замкнутом пространстве, где он был предоставлен самому себе, наибольшее страдание ему причиняла смерть Талы. Она снилась ему, когда он забывался даже на несколько минут. «Моя мать… Уезжая из Квебека, я и предположить не мог, что больше никогда ее не увижу. И как же было ужасно узнать о ее смерти из письма! Целая жизнь уместилась в нескольких строчках… Эрмина пыталась щадить меня, но каждое слово разрывало мне сердце».
Он ожесточенно стиснул челюсти, пытаясь вызвать в памяти гордое лицо Талы-волчицы. Словно наивный ребенок, он считал ее непобедимой, способной преодолеть любую болезнь и даже смерть. Образы из прошлого нахлынули на него.
