— У нас священная миссия охранять наших пациентов, мадам, иногда мы даже забинтовываем им лицо, чтобы усложнить опознание. А наша настоятельница хранит документы больных в своем кабинете. Так что отправляйтесь спать спокойно, я буду регулярно заходить проведывать вашего мужа.
— Только сообщите мне сразу, если он придет в сознание! Я хочу быть рядом, когда он очнется. Мы были разлучены почти на год, и он не знает, что я во Франции.
Молодая монахиня внушала Эрмине абсолютное доверие, и она бы с удовольствием пообщалась с ней подольше. С момента своего бегства из Парижа она была совершенно растеряна, попав в чуждый ей мир, где правили ненависть и жестокость.
— Я понимаю, — ответила сестра. — Обязательно вам сообщу.
Успокоенная, Эрмина осторожно встала, чувствуя, как гудят ноги и болит спина. Она прошла через просторную палату, глядя на других больных. Некоторые плакали, как дети, другие спали или звали сестру. На одной из коек она увидела рыдающую белокурую девочку.
— Не плачь, — сказала она, подойдя к ней. — Тебе больно?
— О да, мадемуазель!
— Сейчас я кого-нибудь позову.
Впервые с момента своего отъезда из Монпона она подумала о Кионе, не понимая, почему ее сводная сестра не попыталась спасти Тошана в то утро, когда случилась перестрелка. «Я слишком многого от нее хочу, — тут же одернула себя женщина. — Киона не всесильна. Она такая же маленькая девочка, как эта, много страдала и нуждается в спокойной жизни».
Эрмине также пришла в голову другая мысль. Не зная, сколько времени ей придется пробыть в Бордо, она решила предложить свои услуги больнице. «По крайней мере, я буду полезной, постараюсь принести хоть какое-то облегчение больным».
Она по-прежнему испытывала чувство вины по отношению к Жанине и Октаву, о судьбе которых не переставала думать. В состоянии глубокой скорби она легла на деревянную скамью, положив под голову руку вместо подушки, и через несколько секунд уже крепко спала.
Киона сидела на большой кровати, глядя своими янтарными глазами в темные глаза своего отца, покрасневшие от слез. Жослин держал ее за руку, дрожа от радости.
— Доченька моя, я так плакал вчера! Ты всех нас напугала! Если бы ты только видела, что здесь вчера творилось! Лора даже хотела отправить Шарлотту в Монреаль за маслом святого Иосифа. Луи был в отчаянии, Мукки и девочки тоже.
— Мне очень жаль, папа, — устало ответила девочка. — Я не виновата, что так вышло.
— Разумеется, не виновата! Сейчас тебе намного лучше: Господь услышал наши молитвы! Подумать только, еще вчера вечером здесь был доктор, он собирался увезти тебя в больницу в Роберваль! Но ты открыла глаза и улыбнулась мне! И сразу попросила есть.
— Я очень проголодалась, папа.
— Еще бы не проголодалась — столько дней не ела! Не знаю точно сколько, но мне они показались нескончаемыми.
Жослин погладил золотистые кудри девочки. Он был счастлив.
— Теперь отдыхай и набирайся сил, — ласково сказал он.
— Да, я еще чувствую усталость.
Лора вошла в комнату с широкой улыбкой на лице. Она несла поднос, который казался очень тяжелым.
— Мирей напекла оладий, я принесла теплый компот. Месье Потвен, фермер, продал нам молока. Я его подогрела и подсластила кленовым сиропом. Это очень вкусно, Киона!
— Спасибо, Лора! — произнесла девочка. — Вы все такие добрые. Мне очень жаль, что я вас напугала.
— И не говори! Я сроду столько не молилась в своей жизни! Знаешь ли ты, дитя мое, что я люблю тебя всем сердцем?
— Да, я это знаю, — подтвердила странная девочка вполголоса.
— Сейчас не время болтать, — отрезал Жослин, тем не менее растроганный неожиданным признанием своей супруги. — Ей нужно поесть. Киона, хочешь я позову детей? Они составят тебе компанию.
— Пока не нужно, — возразила она. — Лучше пусть приходят к ужину.
Лора и Жослин удивленно переглянулись. Киона разговаривала и вела себя как подросток, если не сказать, как взрослая. У нее был серьезный и удрученный вид, которого они никогда прежде за ней не замечали. Зато Акали сразу узнала бы это выражение лица, поскольку Киона становилась такой в пансионе, когда ей приходилось противостоять жестокости сестер и брата Марселлена, одновременно пытаясь утешить самых несчастных из индейских детей.
Не решаясь ее расспрашивать, они сидели молча, пока она ела. Если их и мучили определенные вопросы, они избегали их задавать. Но обмануть Киону было сложно, если не сказать, что невозможно. Она считывала их эмоции, ощущая и нетерпение, и нервозность.
— Мой брат Тошан был в опасности, но теперь он спасен, — заявила она, отпив глоток молока. — То есть я думаю, что он спасен, раз я проснулась.
Это было сильнее Лоры. Она перекрестилась и схватила руку девочки, словно желая пропитаться ее невинностью и величием и таинством ее души.
— Я уверена, что это ты его спасла, Киона.
— О нет! У меня нет такой силы. Но Господь может все, и он слышит молитвы.
