Фауна была тоже неправильная. И скучная. Динозавры существовали и в меловом, и в юрском периодах, но в то утро мне попадались на глаза только вороны и три белохвостых оленя, спешно укрывшихся в лесу, когда я находился за целую милю от них, а на вершинах Утюгов мелькали порой золотистые бурундуки. Если какой-нибудь плезиозавр не высунет из-под воды свою тощую шею, остается заключить, что море просто трансплантировано в нашу эру. Предыдущие посещения доисторических времен тоже не принесли мне ничего, кроме разочарований. Я с удовольствием поглядел бы на динозавров – хотя бы ради того, чтобы проверить, правильно ли аниматорская команда Спилберга передала их движения.
«Лентяйка ты, Келли, – снова подумал я. – Или, может быть, руководствуешься сентиментальными и эстетическими мотивами в ущерб точности». Ответа я не получил, и не сказать чтобы это меня удивило.
Келли всегда была с причудами, но особой сентиментальности я за ней не замечал, пока был ее учителем. Она не пролила ни слезинки, когда я бросил свой шестой класс, чтобы уйти преподавать в старшие, хотя почти все остальные девочки плакали. Келли Дэл было тогда одиннадцать. И потом, когда она училась у меня в литературном классе – лет в семнадцать, должно быть? – особых эмоций она тоже не проявляла.
Теперь она хочет меня убить, что опять-таки не назовешь сентиментальным.
Я вышел из леса и двинулся по следам через прибрежную отмель. К какому бы периоду – меловому или юрскому – это море ни относилось, тот, кто прошел здесь до меня, был обут в кроссовки – на это указывали отпечатки подошв. «Интересно, тут и прилив бывает? Думаю, да – Канзасское море было для этого достаточно велико».
В лодке не оказалось ничего, кроме двух правильно убранных весел. Я расчехлил винтовку, чтобы обозреть утесы, не нашел ничего и там, закинул в лодку рюкзак, положил «ремингтон» на колени, оттолкнулся и стал грести к желтому буйку.
Все это время я ожидал выстрела, подозревая, что не услышу его. Келли Дэл, хотя и промахивалась несколько раз, была, судя по всему, хорошим стрелком. Когда она надумает меня убить, то при возможности целиться с любого утеса, скорее всего, попадет с первой же попытки. Единственный мой шанс – то, что выстрел окажется не смертельным и я смогу еще поднять «ремингтон».
Винтовка лежала теперь на лодочной банке позади меня. От гребли я вспотел, несмотря на осеннюю прохладу, – я думал, как беззащитен в этом меловом море и какую глупость совершаю. У меня даже вырвался смешок.
«Давай, малышка, действуй». Наверху, на утесах Флагштока, что-то блеснуло. Оптический прицел? Ветровое стекло моего джипа? Я не стал ломать ритм гребли, чтобы проверить. «Действуй, малышка. Хуже того, что я запланировал для себя сам, все равно не придумаешь».
Желтый буек оказался пустой пластиковой банкой. За привязанную к ней бечевку я вытащил винную бутылку, закупоренную, с насыпанной вместо балласта галькой. В ней лежала записка:
КУ-КУ! ОБОЗНАТУШКИ-ПЕРЕПРЯТУШКИ!
Решив покончить с собой, я составил план, подготовился и в тот же день приступил к исполнению. А чего тянуть-то?
Ирония в том, что я всегда с отвращением относился к самоубийству и к самим самоубийцам. Папа Хемингуэй и иже с ним, вставляющие двустволку себе в рот и нажимающие на спуск. Жена натыкается на лежащее под лестницей тело, уборщица счищает с потолка осколки черепа… гадость, одним словом. И вопиющий эгоизм. Я, конечно, пьяница, неудачник и вообще лох, но я никогда не заставлял других убирать за собой. Даже когда пил по-черному.
Трудно, однако, придумать, как убить себя и не напачкать при этом. Хорошо бы войти в океан, как Джеймс Мейсон в фильме «Звезда родилась» пятьдесят четвертого года, при наличии акул или сильного течения, которое унесет твой раздутый труп. Но я живу в Колорадо – не топиться же мне в одном из водных резервуаров.
Домашние средства наподобие газа, яда, веревки, передозировки снотворного или охотничьего ружья из чулана ставят перед человеком проблему Хемингуэя. Кроме того, я не терплю мелодрам. Я так понимаю: то, как или почему я ухожу, – дело мое, и только мое. Бывшей моей жене наплевать, конечно, а мой единственный ребенок мертв, и ему все равно, но кое-какие друзья у меня еще остались, и они могут счесть меня предателем, если весть о моей смерти дойдет до них в черной суицидальной упаковке. Так мне, по крайней мере, хочется думать.
Ответ нашелся еще до того, как я допил третье пиво у Беннигана на Кэньон-бульваре, а времени на подготовку ушло и того меньше.
